Цена была совершенно несообразная. Они оба это знали.
Охрим вздохнул и посмотрел в сторону.
– Нужно подумать, – проговорил он и заговорил о тяжелых временах, о недостатке сбыта и
о сбивании цен.
Потом, перейдя вдруг в совершенно конфиденциальный тон, он заговорил о том, как ему
трудно одному за всем усмотреть, и стал жаловаться на сына, который совсем от рук отбился и
только и делает, что бегает за девками.
– Женить его хочу. Тогда остепенится, – закончил Охрим.
Это уже значило – подойти к делу совсем близко. Но решительного слова еще не было
сказано, и Карпий остался настороже.
– Хорошее дело парня женить, – сказал он спокойным, рассудительным тоном, точно его
дело это нисколько не интересовало. – Уж от жены не побежишь к девкам. Бабы проходу не
дадут, да и девки пряслами голову проломят. Оно для хозяйства-то и сподручнее – хе-хе.
Карпий стал смеяться, трясясь всем своим толстым телом. Но он, однако, не спускал
взгляда с Охрима.
"Да ну же, старый, развязывай язык, ну!" – говорил этот взгляд.
Но старую лисицу не так-то легко было поймать.
Охрим прикинулся вдруг простачком, который ничего не понимает. Он стал рассказывать в
подтверждение слов Карпия про себя самого и свою покойницу жену – какая она была хорошая
хозяйка, как будто это было кому-нибудь интересно, и в заключение опять вернулся к покупке
лужка.
– А что, скажите, какая-таки ваша настоящая цена будет, Карпий Петрович? Я бы купил.
– Что ж. Для вас сотню скину, – сказал Карпий с недоумением.
"А ну как взаправду старый на луг разохотился. Пусть дурень платит".
– Ну что вы. Где же за такой клочок такую уйму. Двести, так и быть, дам, – сказал он.
Это было все-таки дороже, чем земля стоила, и Карпий убедился, что Охрима взаправду
засосало по его земле. Он начал торговаться всерьез. Охрим еще накинул, Карпий спустил и
пришел понемногу в азарт.
Но в самый разгар торга Охрим задумался и проговорил, точно что-то соображая:
– А знаете, что я надумал, кум: выдайте вы свою Галю за моего Панаса. Тогда все наше
добро ихним общим будет.
Предложение вышло совершенно неожиданно. Как Карпий ни готовился и ни держал себя
настороже, оно застало его врасплох, и он не сумел скрыть своего огромного удовольствия при
исполнении своей заветной мечты.
Старая лисица таки перехитрила. Ломаться и тянуть было бесполезно.
– Что ж, я не прочь, – проговорил он, как мог спокойнее, стараясь не глядеть в глаза
Охриму. •- Только как насчет приданого?
– Э, что об этом говорить, кум. Уж я вас не ограблю, – добродушно проговорил Охрим.-
Дайте вот тот лужок, да волов три пары, да коней пару, да мелкого скота пар шесть, да деньгами
триста рублей на новую хату.
– Ну и заломил же ты, кум! Не лучше татарина,- воскликнул Карпий с истинным
негодованием. Но он тотчас поправился и прибавил политично: – Да у меня и денег таких нет.
Разве себя со старухой заложим.
– Что вы, кум, – у вас денег нет? – с мягким смехом сказал Охрим. – Да вы всю деревню
купите, коли захотите.
– Нет, – сказал Карпий твердым и решительным тоном, в котором не было теперь и следа
политики. – Не дам и половины. Вот тебе и весь сказ. И не трать ты лучше слов попусту.
– Как угодно. Дело полюбовное, – сказал Охрим.
Он опрокинул выпитую чашку и положил на донышко недогрызенный кусочек сахару в
знак того, что чаепитие кончилось.
– Что же вы, откушайте еще, – приглашал его Карпий. – Эй, Галя, Авдотья, кто там? –
крикнул он, высовываясь в дверь, – поставьте новый самовар, да сахару еще принесите, да
лимончику. Да чтобы мигом.
Карпий вовсе не был обижен или удивлен жадностью свата: дело житейское – всякому
хочется урвать с ближнего, что можно. Он вовсе не имел в виду прерывать переговоров и хотел
только поторговаться.
Они закурили трубки, уселись рядом и стали мирно беседовать о посторонних предметах.
Самовар между тем был долит и снова зашумел на столе. Чаепитие возобновилось. Они уже
выпили по двенадцати чашек, но вместительность их желудков, казалось, не имела пределов.
Они принялись за новый самовар с удвоенной энергией и пили упорно, торжественно,
перекатывая глаза от блюдечка, и когда не молчали, то тщательно избегали всего, что касалось
бы занимающего их дела.
Слово было сказано. Хитрить и скрытничать было уже бесполезно. Теперь вся задача
состояла в том, чтобы пересидеть друг друга, как барышники, торгующие лошадь, и не
обнаружить первому признака нетерпения. И вот они сидели, пили, потели и ждали, кто первый
поддастся. Но не поддавался ни тот, ни другой. Охрим сопел, прихлебывал чай, опустошая
чашку за чашкой, и в качестве бывалого человека рассказывал разные разности, а о деле ни гугу,
точно он и думать о нем забыл. Карпий кряхтел, пыхтел, утирался рукавом рубашки и делал вид,
что как нельзя более заинтересован разговором, и тоже о деле ни гугу.
Они могли бы просидеть так до сумерек и разойтись ни с чем и встретиться другой, третий
раз и продолжать то же переливание. Но случайно Охрим выглянул в окошко и заметил, как в
калитку шмыгнула женская фигура. Он подумал в первую минуту, что это Галя. Но фигура
сделала несколько шагов, и он тотчас узнал Ярину.
"Что она тут делает?" – подозрительно подумал Охрим. Он спросил у хозяина, часто ли она
к ним ходит.
– Ярина-то? Да почитай никогда не ходит. А что?
– Да ничего. Она только что вот из вашего дома вышла.
– Бабьи дела! – отвечал Карпий пренебрежительно. – Им бы только посудачить да языком
помолоть.
Но Охрим его не слушал. Вид Ярины раззадорил, его и лишил его обычного самообладания.
– Ну, так как же? – проговорил он, не выдержав роли, хотя он и знал, что каждое слово,
выскочившее из-под его седых усов, обойдется ему по крайней мере в пару волов.
"Пересидел меня, толстый кабан!" – выругался он мысленно.
Но делать было нечего. Слово не воробей: вылетит, не поймаешь.
– Так как же, Карпий Петрович? – чистосердечно повторил Охрим.
– Что ж, я рад, Охрим Моисеич. Да вот приданое того…
– Скажите ж, Карпий Петрович, что вы положите, – доверчиво спросил Охрим.
– Гм, это надо подумать, – отвечал Карпий и, вынув трубку, стал набивать ее табаком.
Охрим тоже закурил.
– Плахту новую, да еще плахту, да третью с голубыми разводами, да безрукавок две,
полотна пять кусков… – Карпий стал подробно перечислять гардероб дочки.
Охрим слушал терпеливо, посасывая трубку и кивая одобрительно головой, хотя оба они
знали, что Карпий говорил сущий вздор: бабий снаряд был собственностью девушки, плодом ее
зимнего труда, и ни отец, ни мать не имели права задержать его.
– Ну а по хозяйству? – почтительно спросил Охрим, когда Карпий, кончивши перечень,
замолчал.
– Пару волов, да корову, да деньгами двадцать пять рублей.
Охрим горестно вздохнул.
– Что ж люди скажут, Карпий Петрович, что вы свою дочку, точно нищую, замуж выдаете,
– проговорил он огорченным голосом.
Карпий крякнул и приосанился.
– Ну, этого про меня не скажут… Я рыжую кобылу прикину. Она к осени с жеребенком
будет. Славная кобыла. Да овец пары две. У меня хорошие овцы.
– Хорошие-то так, да какая же цена овце? Это разве скотина?
Начали торговаться с паузами, с подсиживаниями, пока второй самовар не пришел к концу.
Карпий хотел заказать третий, но Охрим встал и сказал, что ему домой пора.
Карпий не стал его задерживать. Деревенский этикет не позволял кончать такие дела разом.
– Ко мне милости просим, – пригласил его Охрим.
– Благодарю на ласковом слове, кум. А я пока с старухой да с дочкой поговорю. Нужно
дело по-божески.
Это был предлог, дававший возможность оттягивать и торговаться. Карпий не допускал и
мысли, что кто-нибудь осмелится перечить его воле.
– Так, так, – соглашался Охрим. – Нельзя теперь без этого. Это прежде так было: что
старший прикажет, тому так и быть. А теперь молодые все хотят по-своему.
– Ну, моя не такая, – Карпий вступился.
– Знаю, а все не говорите. Молода она. А тут разные люди. Долго ли девке голову скрутить?
– Что ты врешь, кум? Какие такие люди? Кто ей голову крутит? – вскинулся на него
Карпий.
Охрим подошел к нему ближе.
– Не гневайтесь, кум, я вам по-родственному. Есть тут штундарь, Павел маковеевский,
знаете небось? Так вот, вы спросите-ка, зачем Ярина к вашим бегает, да и Галя не к нему ли
теперь ушла?
Карпий опешил и потерял разом весь апломб.
– Девке вольно с кем хочет дружбу водить, хоть с штундарями. А насчет чего – дочка моя…
– Что вы, что вы, кум, точно я не знаю, – перебил его Охрим. – А все-таки им воли много
давать не след.
– Авдотья! – крикнул Карпий таким голосом, что старуха точно угорелая вбежала в
горницу.
– Пошли сюда сейчас Галю, – приказал он. – Вот Охрим Моисеич ласку нам показал.
Сватает ее за сына.
– Галя… – лепетала старуха, растерявшись, – ушла… то бишь я ее услала…
– Куда? – крикнул Карпий, наступая на нее грозно.
– К… к попу! – вырвалось у Авдотьи. Карпий рассмеялся, и гнев его спал.
– Что ж больно поторопилась, – сказал он. Охрим тонко улыбнулся.
"Видите, моя правда вышла", – говорила его улыбка. Карпий сделал ему левой рукой
успокоительный жест: "Не беспокойтесь, мол, у меня все будет ладно".
– Так милости просим ко мне, – сказал Охрим, отвешивая прощальный поклон.
– Спасибо на ласковом слове, – повторил Карпий. Охрим еще раз низко поклонился и ушел
домой, очень довольный собою.
Глава VIII
Большая столбовая дорога шла из Книшей на восход солнца, сперва полем, а там старым