ничего за это не будет.
Он хотел успокоить мужиков, но вместо того окончательно их перепугал. Православные
упорно безмолвствовали.
– Ну, кого Лукьян в свою веру совращал? – спросил Паисий.
Православные молчали. Паисий упростил вопрос.
– Кому про свою веру Лукьян говорил? – -сказал он. – Тебе говорил? – попробовал он
обратиться к Кузьке, как наиболее словоохотливому.
– Как нам знать, твое преподобие, мы люди темные, – отвечал Кузька, почесывая за ухом.
Паисий зло засмеялся.
– Вижу, что темные, коли не разберете, про веру ли с вами говорят, или про каурую кобылу.
– Так как же, – иронически обратился он к старшине, – про веру никому не сказывал? Все про
себя держал, даром что апостол? Может, и книжечек никому не давал?
Он обвел насмешливым взглядом толпу, остановив случайно глаза на Лукьяне, стоявшем на
виду перед толпою. От него Паисий меньше всего ждал ответа, но вдруг Лукьян поднял голову и
сказал:
– И Писание я давал и о вере говорил со всеми чающими и алчущими, потому что сказано в
Писании: "Чему я научил вас втайне, то вы поведайте всем людям явно, на торжищах и с крыш
домов".
– Говорил? Кому же? – набросился на него Паисий.
Лукьян хотя и был простодушен, как младенец, в простых житейских делах, но прекрасно
соображал в важных случаях. Он ничего не ответил на вопрос Паисия, точно не расслышал его.
– Чего же ты молчишь? – ехидно заметил Паисий. – Если ты точно апостольствовал, то
должен, чай, помнить, кому..
– Не искушай Господа Бога твоего, – отвечал Лукьян. – Каждому Бог посылает час, в оный
же исповедать его. Не подобает человеку ускорять путей Божиих.
Он обвел взглядом толпу и поднял глаза кверху, шепча про себя молитву о послании
исповедного часа тем, кого не хотел назвать громко.
– Колдуешь, чернокнижник! – зашипел на него Паисий. – Вот ужо, дай срок, отобьем мы у
тебя охоту! Связать его, – крикнул он старосте, – и не пускать никого к нему. Смотри, ты за
него будешь в ответе. И вас мы подберем, покрыватели, бесстыдники, – обратился он к толпе. –
Отец Василий распустил вас. Так мы вас подтянем. Дайте срок!
Его тонкие губы побледнели от злости. Он видел, что ему ничего не добиться, и всю его
елейность как рукой сняло.
– Да мы что! Мы завсегда рады, – выскочил было Кузька.
– Ты чего юлишь? – накинулся на него Паисий. – Чего язык чешешь? Пошел вон! Пошли
вон все, – крикнул он на толпу.
Мужики вышли. Паисий велел подавать лошадей и, сдав арестанта чиновнику, вышел на
крыльцо. Телега уже ждала его. Он сел и приказал везти себя к отцу Василию. Сняв шапки,
толпа смотрела за ним вслед.
– За оброком к попу поехал, – сказал со смехом один из мужиков. – Будет теперь поп
Василий прижимать – беда!
Толпа осталась у избы, чтобы посмотреть, что будет дальше. Тут же стояла кучка
штундистов, в том числе Ульяна с Павлом. Старшина не велел их пускать в правление,
сообразив, что из этого ничего хорошего не выйдет. Их не оповещали о сходе. Но они сами
пришли, узнав об аресте Лукьяна, и стояли все время за воротами.
Когда Паисий уехал, они хотели проникнуть в избу, но их вытолкали вон.
– Подождем, как выводить станут, – сказала Ульяна своим.
Наконец Лукьяна вывели. Он был без шапки, со связанными руками; рядом с ним стоял
чиновник в форменной шапке. В это самое время отворились ворота, и оттуда выехала казенная
телега, в которой сидело двое жандармов с пистолетами на поясе и саблями.
Лукьян горько усмехнулся.
"Точно на разбойника пришли", – хотел он сказать, но не сказал, вспомнив, откуда эти
слова. Однако та же мысль мелькнула в уме всех зрителей, как штундистов, так и православных.
"Точно на разбойника пришли!" – думали все, одни с сокрушением, другие с удивлением.
Штундисты бросились вперед к повозке и окружили своего учителя.
– Прощай, брат! на кого ты нас оставляешь? – шептали они, протягивая руки.
– Пошли прочь! – крикнул чиновник.
Лукьян сделал знак рукой, чтобы они отошли. Ему не хотелось подводить своих.
– Будьте мудры, как змеи, и незлобивы, как голуби,- проговорил он как будто про себя.
Он боялся какого-нибудь "оказательства", которое могло бы погубить в зародыше молодую
общину, им основанную.
– Прощайте, братья, – сказал он, обращаясь, по-видимому, к православным. – Простите,
коли в чем перед кем согрешил.
– Бог простит! – загудела толпа, которая была теперь вся на стороне арестанта. Некоторые
сняли шапки и набожно крестились.
– Христос будет с вами и наставит вас, – продолжал Лукьян.
– Молчать! – крикнул чиновник. – Проповедь мы тебя вывели читать, что ли? Пошел, –
скомандовал он ямщику, который медленно разбирал вожжи.
Лошади тронулись. Но по извилистой и ухабистой улице, где ежеминутно попадались на
дороге люди, нельзя было ехать скоро. Толпа провожала повозку до самой поскотины. Многие
шли с непокрытыми головами, – неизвестно, из уважения ли к чиновнику, или к арестанту.
Лукьян был глубоко тронут таким неожиданным сочувствием обыкновенно холодной и
даже враждебной толпы. У заставы он обернулся как бы для благословения и хотел что-то
сказать. Но по знаку чиновника один из жандармов схватил его за ворот и сильным толчком
опрокинул его на дно телеги. '
– Гони! – обратился он к ямщику.
Ямщик хлестнул кнутом, и телега покатила крупной рысью.
Толпа долго стояла, глядя вслед удалявшейся повозке.
Глава X
Когда грозное начальство скрылось за облаками пыли, в толпе начались разговоры по
поводу только что происшедшего.
Непостоянный философ Кузька был того мнения, что раз Лукьяна забрали, стало быть за
дело. Староста Савелий, как человек официальный, хотя и одобрял такое доверие к
непогрешимости законной власти, но, как человек основательный, желал более подробных
разъяснений. Обратились к Павлу за решением сомнений. Но Павел был подавлен разлукой с
дорогим учителем и не мог говорить.
– Читайте евангелие, – сказал он. – Оно умудрит вас и откроет вам истинную веру
Христову. Это наша вера и есть.
Ульяна, умевшая лучше владеть собой, собиралась говорить вместо сына, но в эту минуту к
ним подошел молодой барин Валериан.
Он узнал о происходившем в деревне через дворовых и шел в сельское правление, чтобы,
если можно, не дать обидеть невинных людей. Но не заставши уже там Лукьяна, пошел следом
за толпою, провожавшею повозку с арестантом. Он услыхал последние разговоры, и ему
захотелось сказать свое слово.
– Никакой вины за Лукьяном и за всеми этими людьми нет, – проговорил он. – Люди хотят
простой веры, без попов, которые дерут с живого и с мертвого. Вот попам и обидно. Так я
говорю? – обратился он к штундистам.
– Так-то так, – ответил нерешительный голос Ульяны, – да не в одном обирательстве дело…
– А что, ты разве тоже их веры будешь? – спросил с любопытством староста.
Валериан засмеялся.
– Нет, мая вера другая, – сказал он. – Да я не о своей вере говорить пришел. Скажите, –
обратился он к штундистам, – как Лукьянова семья осталась? Не нужно ли помочь? Коли что
понадобится, дайте знать. Мы с отцом всегда рады.
– Спасибо тебе, барин, на добром слове, – сказала Ульяна. – Мы знаем, что вы до нас
добрые. Только уж ты будь спокоен; мы сами справимся. Кого, кого, а уж Лукьянову семью мы
не оставим в нужде.
– Это ты хорошо говоришь, – сказал Валериан. – Нужно друг за дружку стоять; не только по
вере, но и всем. А все же, коли понадобится, милости просим.
Он кивнул головой Ульяне и ушел, оставив толпу еще в большем недоумении, чем прежде.
У отца Василия тем временем накрывали на стол и собирались угощать нежданного и не
особенно желанного гостя.
Перед обедом Паисий заперся с хозяином и имел с ним объяснение, от которого отца
Василия бросало и в жар и в холод. Паисий выговаривал ему от имени архиерейского правления
за невзнос обычной дани и от своего – за то, что он так распустил свою паству.
– Ведь за всех малых сих, тобою пасомых, ты ответишь перед Богом, – донимал его
молодой попик. – Горе человеку, через которого проходит в мир соблазн. Помнишь, что о таком
человеке в Писании сказано? Лучше ему камень на шею да в воду, ибо Содому и Гоморре легче
будет на том свете, чем такому человеку. Понимаешь, отец, чем это пахнет, а?
Отец Василий только закатывал глаза и сокрушенно вздыхал.
– А разве это не соблазн, что у тебя еретикам такая' воля, что православные их покрывают?
Разве так надлежит пастырю, который печется о своем стаде? Что ты Богу ответишь, когда он
тебя спросит, что ты сделал с тем, кто тебе доверен был?
Отец Василий даже застонал: на этом свете за все отвечай перед архиереем, "а том – перед
Богом! Просто хоть камень на шею, да и в воду – и то впору.
– Ох, отец Паисий, не знаешь ты здешнего народа!- проговорил он. – Разве с ними
сообразишь? Ты им о том, чтобы порадели о вере, а они свое: наше, мол, дело сторона. Подати,
мол, платим исправно и все повинности исполняем, а там пускай себе идут в геенну огненную,
коли им любо. Это уж их дело. Мы за них, мол, не ответчики. Ну что с таким народом будешь
делать? – закончил отец Василий, разводя руками. '
Паисий бросил на него взгляд, полный презрительного сожаления.
– Как – что будешь делать? – сказал он. – А ты наставь, объясни. На то ты отец духовный.
Как они не ответчики? Все Богу ответят за то, что терпят и дают плодиться его врагам.
Неурожай ли, град, засуха случится, – а ты и растолкуй, что это Бог карает их за то, что
еретиков у себя терпят. Скотский падеж, – а ты объясни, что это за то, что еретическая скотина