с православной пасется. Как-таки, чтоб Бог не покарал за нерадение? Они о Боге не брегут, и
Бог о них занебрежит. Так-то! Ты вот и вразумляй. Да не раз, не два, а денно и нощно: и с
амвона, и на исповеди, и в беседах на дому. Мужики не послушают – за баб примись. На то ты
поп.
– Вишь ты, а мне и невдомек! – простодушно воскликнул отец Василий, начиная
соображать.
– И им лучше будет и тебе, – продолжал Паисий и принялся развивать другую сторону дела,
которая, он знал, была гораздо доступнее его собеседнику.
Отец Василий слушал развеся уши, и Паисий, видя свой успех, смягчился и даже обещал
похлопотать в консистории, чтобы там повременить с "данью".
К столу оба вышли в благодушном настроении. Вкусная уха и свежие штундистские караси,
которые очень пригодились матушке, окончательно ублаготворили ревнителя православия. Обед
вышел самый приятный. Матушка все жаловалась на трудные времена и на умаление доходов.
– Охладел народ к вере, – говорила она. – Бывало, прежде каждый мужик три молитвы на
дому заказывал, а теперь и от одной отлынивают. – Она жаловалась и на плохие требы.
– Совсем не мрет народ. Дети, точно, мрут, как мухи, да какой от ребенка доход? Лукошко
яиц посулит баба, й на том спасибо, хотя хлопот с ребенком ведь столько же, сколько и с
большим. А настоящий народ как-то совеем Божиим попущением не мрет. За лето только двух
отпевали, да полиция мертвое тело какого-то бродяги пропойцы нашла на дороге. Пришлось
отпевать даром. Совсем земляной доход пустяшный стал. А вот, – прибавила она со вздохом, –
отцу Иннокентию преображенскому Бог какое счастье послал. В одно лето у него сто человек
померло от дифтерита. Так во какие хоромы построил себе в городе. Видали небось на
Бульварной, рядом с полицейским участком?
– Видал, – сказал отец Паисий.- Дом преизрядный. Под казармы сдавать будет.
– Он самый, – сказала матушка. – Все от земляного дохода пошло. Вот как, кого Бог
взыщет, а кого умалит. На все его воля.
Потом разговор перешел на другие предметы. Матушка была умнее батюшки и знала
слабость гостя. За наливкой она стала расспрашивать его про консисторские дела и
осведомилась, скоро ли его назначат соборным протоиереем?
– Отца Иринея, говорят, в Воронеж посылают. Уж после него никому, как вам, – добавила
она.
Паисий осклабился.
– Молод я еще в соборные, – скромно сказал он.
– Ведь не по летам, а по уму выбирают, – сдержанно проговорила матушка. – Теперь
времена трудные, – не то, что прежде было. Иные архиереями делаются с небольшим в сорок
лет. – Она назвала несколько примеров.
Паисий оживился и принялся рассказывать про консисторские интриги и про свои шансы.
В душе он был вполне согласен с матушкой относительно правила, которым церковь должна
руководиться в настоящее трудное время при выборе своих сановников. Он уже имел немало
случаев доказать, что он способен сделать для пользы и силы православия. Но такого случая, как
проявления в их губернии штунды, ему еще не подвертывалось, и он решился поставить его
ребром.
Он уехал уже в сумерки, когда отец Василий от частых возлияний уже, что называется, не
вязал лыка. Но матушка была свежа и бодра, как и за обедом, и он повторил ей свои мудрые
наставления в еще более упрощенной и понятной форме.
Глава XI
К счастью Гали, вернувшись домой, она не застала отца: вскоре после ухода старика
Охрима он уехал по делам в соседнее село и должен был вернуться только поздно ночью. Это
избавило ее от тяжелого объяснения и дало ей время приготовиться. Мать встретила ее одна и
тотчас рассказала ей, что Охрим сделал формальное предложение.
– О приданом битых три часа толковали. Два самовара выпили… – прибавила она шепотом.
– Я из-за двери кое-что слышала. Обрядят тебя, как княжну. Будешь ты богатая да важная, и все
тебе будут завидовать.
Старуха совсем забыла недавнюю беседу с дочерью, и ей теперь казалось, что такому
богатому жениху всякая девушка должна радоваться.
– Мама, что вы говорите! – вскричала Галя, ломая руки. – Что мне в том, что мне станут
завидовать, когда мне счастья не будет.
– Что ты, дочка, Господь с тобой. Еще беды накликаешь. Стерпится- слюбится. Да ведь
Панас парень хоть куда, – молодой, и ус у него черный.
– Мама, не с усами жить – с человеком.
– Что ж, и человек он ничего себе и тебя любит. – Да я-то не люблю его. Не пойду я за него!
– вскричала Галя, махая руками.
– Что ты, как не пойдешь, когда отец велит? – с испугом сказала Авдотья. – Наше дело уж
такое бабье – что велят, то и делай. И я девкой была, знаю. Уж как я за твоего отца идти не
хотела, как просилась! И старше он меня был и другую девку любил, бедную. А наши семьи
были богатые. Ну и повязали рушниками. Горько было, а пошла. Не ты первая, не ты последняя,
дочка моя бедная.
Старуха размякла снова, разжалобившись над своим собственным девичеством, и стала
жалеть и голубить дочку.
Галя молчала, не отвечая на ее ласки. Она знала, что от матери ей не будет поддержки.
"Скажу отцу, – думала она. – Упаду ему в ноги. Буду просить, чтоб не выдавал за немилого.
Может быть, он меня пожалеет". Она проплакала добрую половину ночи и встала бледная, с
красными глазами.
Войдя со двора к завтраку, Карпий взглянул на нее внимательно и строго. За столом не
проговорил ни слова, много ел и посматривал исподлобья то на Галю, то на жену. Он
чувствовал, что с дочкой что-то неладно, и ему досадно было, что приходится ломать ее. Он
никого не любил, кроме дочки.
Галя убрала со стола и, сложив скатерть, уложила ее на полку. Откладывать объяснение
дольше было непорядок.
– Ну, дочка, знаешь небось, что Бог тебе хорошего жениха послал. Охрим сам приходил
просить. Приданое я тебе дам хорошее. Охрим за сыном тоже дает немало. Семья хорошая,
богатая. На неделе сватов зашлет. Так ты уж того, не подай ему печеной тыквы.
Галя побледнела.
– Тато, чем я тебе не угодила, что ты меня из дому вон хочешь? – сказала она почтительно.
– Дура, не век же тебе в девках сидеть. Уж твои подруги все почитай замуж повыходили. И
тебе пора.
– Тато, не хочу я замуж, – сказала она тверже, подходя к отцу. – Твоя надо мной воля. А
коли любишь меня, не гони меня в чужую семью.
– Эх, зарядила девка: не хочу, да не хочу, – с сердцем сказал Карпий. – Врешь ты все.
Всякая девка норовит замуж выскочить. Панас – первый жених в округе. Другая бы овечку перед
иконой поставила, а она кобенится.
– Тато, не люб мне Панас. Не будет мне с ним счастья, Не губи меня, тато. Я ведь у тебя
одна.
Она закрыла лицо руками и опустилась перед ним на землю, положив русую голову ему на
колени,
– Экая оказия! – проговорил Карпий.
Ему жалко было дочки и досадно было на себя, что он готов забыть все и уступить тому,,
что он считал ее дурью.
– Ну чего ты, дурочка, – сказал он ласково. – Я ведь не ворог тебе и твоего же добра хочу.
Ну, чего ты? Штундарь, что ли, тебя с толку сбивает?
Галя ничего не сказала, только крепко прижалась к нему.
– Ну встань, сядь тут, поговорим толком.
Галя поднялась и села на лавку, прижавшись к углу.
– Ну что, – продолжал Карпий, – штундарь хочет сватов заслать, что ли?
– Хочет, – чуть слышно проговорила Галя краснея.
– Так ведь что он против Панаса? Его Панас купит и продаст и опять купит. Одной земли у
старого Охрима на трех твоих штундарей. Эх, дура девка! Послушай старика, я тебя неволить не
хочу. Не все миловаться будете. Жить надо. Вот тут и узнаешь, что такое богатство.
Он остановился, ожидая ответа;. Но Галя молчала.
– Вам, молодым, где это понять? Глупы вы еще,- снисходительно продолжал Карпий. – Да
что? сказал он тебе, что одумается и свое глупое штундарство бросит? – допрашивал он, еще
больше смягчаясь.
– Нет, не бросит! – проговорила Галя.
– Не бросит? – переспросил Карпий, строго хмуря брови. – Так ты что ж, за некрещеного
идти согласна?
– Нет, не пойду я за него, некрещеного, – вскричала Галя. – Не хочу я ни за кого идти. Ни за
него, ни за Панаса. Дай мне дома остаться, таточка миленький.
Я так тебе угождать буду и работать на тебя буду, чтобы ты всегда мной доволен был, –
умоляла Галя. Авдотья, стоявшая все время безмолвно, вмешалась.
– Чего ее в самом деле торопить, – вступилась она за дочку. – Уважь ты ее. Пусть поживет
еще в девках. Только ведь и житья нашей сестре. В хомут-то всегда успеет да в неволю.
– Молчи, дура, – оборвал Карпий ее причитания. – Я думал, что взаправду что, а тут девка
сдурела, сама не знает, чего хочет, а ты, старая, нет чтоб ее разуму научить, сама туда же за ней.
Лучшего жениха во всей округе не найдешь. Шабаш! Быть ей за Панасом – и чтоб разговоров не
было у меня. Готовьте ржаники! Слышите?
Он стукнул кулаком по столу и сердитый вышел из избы. Бабы остались одни. Галя рыдала
в углу. Авдотья осторожно подошла к ней.
– Ну, Галечка, перестань, не плачь. Отец придет и хуже рассердится, – старалась она ее
успокоить. – Перестань, чего› ты? Отец тебе добра хочет. Чем Панас не жених? Не ты первая, не
ты последняя… – затянула она свою обычную песню.
Галя ее не слушала. В ее молодой головке мысли шли своим чередом. За Павлом ей не
бывать, а замуж ей придется же выйти. Так не все ли равно, за кого. Лучше разом все покончить.
Она подняла голову и утерла слезы.
– Ну, вот так, ну, умница, что матери послушалась, – говорила Авдотья. – Вот умойся, чтоб
слез не видно было, я тебе воды принесу.
Она вышла из комнаты и вернулась через минуту с миской и кувшином.