Галя умылась и вытерла лицо полотенцем, глотая слезы, и больше о Павле не
разговаривали. Карпий через два дня пошел к Охриму. Он просидел у него три часа и выпил два
самовара, торгуясь о приданом. Потом Охрим опять к нему ходил, и опять они сидели вместе, и
пили чай, и торговались. Так прошла неделя, пока наконец они не договорились насчет
приданого и не ударили по рукам.
В тот же день Карпий объявил об этом дочке.
Галя выслушала бесповоротное решение без всякого волнения. Даже бровью не моргнула,
точно в ней все застыло и окаменело.
"Ну, слава Богу, девка, кажись, одумалась", – подумал про себя Карпий.
Когда они остались вдвоем с Авдотьей, он, против обыкновения, опросил ее, как она
думает, что с дочкой.
Авдотья удивилась такому вниманию.
– Ничего, кажись, все ладно, – отвечала она.
И точно, казалось, Галя успокоилась, помирившись со своей участью. Все эти дни она не
проронила ни слезинки, ходила по дому, работала и помогала матери. Только молчалива стала,
как схимница. Раз, идя по воду, она повстречала Павла и поздоровалась с "им, как с
обыкновенным знакомым, -и даже не досмотрела ни разу ему вослед. С ним все счеты были у
нее кончены. Она даже не думала о нем.
После того как старики порешили насчет приданого, оставалось ждать формального
сватовства. По обычаю, сваты должны были явиться в первое воскресенье после домашнего
соглашения.
В субботу утром Карпий уехал' в село купить всего нужного для угощения, чтобы,не
ударить в грязь лицом перед, будущим зятем. Еще до свету начались приготовления. Авдотья
нажарила колбасы, рыбы, приготовила студеню, нарезала лапши, напекла пирогов и вареников
чуть не на целый полк. Карпий вынес из каморки разных наливок, меду и водки.
Во всем доме все шло вверх дном. Однако вся семья пошла к обедне; хотя им было не до
того, но так требовал обычай. Неприлично было обнаруживать слишком большие хлопоты перед
приходом сватов.
Вернувшись, Авдотья с Галей торопливо стали накрывать на стол, чтобы сваты не застали
их врасплох, и едва они успели кончить, как Авдотья, выглянувши в окошко, сказала:
– Едут!
Она завидела на улице старика Данила, брата Охрима, в праздничном кафтане, и рядом с
ним Андрия огородника, который шел младшим сватом и нес в полотенце каравай хлеба.
– Ну, дочка, ты теперь иди к себе, – сказал Карпий. – Позову, когда нужно будет.
По обычаю, девушке не полагалось быть в комнате, когда войдут сваты. Ее присутствие
помешало бы разыграть по всем правилам веками освященную церемонию сватовства.
Карпий важно уселся за стол и стал ждать. Авдотья села с ним рядом, в безмолвной роли,
которую ей предстояло играть.
За дверью раздался троекратный стук, и в комнату вошли сваты и, перекрестившись на
образа, низко поклонились хозяевам. Затем старший сват Данило взял у Андрия каравай и
положил его на стол.
– Дай вам Бог добрый день, почтенные хозяева, – сказал он.
– Добрый день и вам, добрые люди, – отвечал Карпий. – Просим садиться, будьте гостями.
А откуда это вас Бог несет? Из далека или из близка? И кто вы такие – охотники, рыбаки или
вольные казаки?
Данило тихо откашлялся и начал:
– Мы охотники и вольные казаки. А люди мы из далекой стороны, из турецкой земли. Раз у
нас дождь выпал и роса. Я и говорю товарищу: "Чего нам смотреть на погоду? Пойдем искать
звериного следу"… Ну вот, пошли. Ходили, ходили, ничего не нашли. Вдруг глядь – навстречу
нам князь. Поднимает вверх плечи и говорит нам такие речи: "Эй вы, охотники молодцы, будьте
ласковы, покажите дружбу! Повстречалась мне куница – красная девица; не ем, не пью, не сплю
с того часу и все думаю, как бы ее достать. Помогите мне ее поймать. Тогда чего ваша душа
захочет, того и просите, все дам: хоть десять городов, хоть тридевять кладов". Ну, нам оно и на
руку. Пошли мы по следам, по всем городам, и в Неметчину, и в Туретчину. Все царства и
государства прошли, а все куницы – красной девицы – не нашли. Вот мы и говорим нашему
князю: "Что это за невиданная куница? Неужто нет лучшей? Пойдем искать другой!" Так где
тебе! и слушать не хочет. "Где, говорит, я ни ходил, где ни ездил, в каких царствах и
государствах не бывал, а такой куницы, то бишь красной девицы, не видал!" Ну вот, пошли мы
опять по следу и как раз в эту деревню пришли, как ее дразнят-прозывают, не знаем. Тут опять
выпали дождь и роса. Мы, ловцы-молодцы, ну следить, ну ходить! Сегодня ранешенько встали и
на след таки напали. Верно, говорим, что зверь наш убежал в вашу хату, в эту самую комнату.
Тут нам его и поймать. Тут застряла наша куница, в вашем доме красная девица. Тут нашему
слову конец, а вы дайте делу венец. Отдайте нашему князю куницу, вашу красную девицу.
Скажите ж толком, – пусть. за нашего князя идет или пусть еще подрастет? Карпий притворно
сердитым тоном отвечал:
– Вот так напасть! С чего это вы на нас такую беду накликали? Галя, слышишь? Галя, иди
ж сюда, пожалуйста, и посоветуй, что мне делать с этими ловцами-молодцами.
При этих словах Галя вошла в комнату и остановилась посредине, потупив глаза, а Карпий,
обращаясь к. сватам, сказал:
– Видите, ловцы-молодцы, что вы наделали? Меня, старика, со старухой да с дочкой
осрамили, будто мы в доме куницу под видом красной девицы укрываем. Так вот же что мы с
вами за это сделаем. Хлеб святой мы принимаем и за доброе слово благодарим, а чтоб вы нас
вперед не пугали, мы вас за это свяжем. Ну, будет тебе, дочка, стоять насупившись. Нет ли у
тебя, дочка, чем этих ловцов-молодцов повязать? Слышишь, Галя? А может, у тебя нет
полотенца? Может, ничего не приготовила? Не умела ни прясть, ни вышивать, добра наживать?
Ну так вяжи хоть тесемочкой, коли есть.
Галя ушла за дверь и сейчас ж вернулась, неся на подносе два вышитых полотенца, которые
она положила на хлеб, принесенный сватами. Потом она подошла к отцу и, низко
поклонившись, поцеловала ему руку и затем, сняв с хлеба свои полотенца, поднесла их сватам,
сперва старшему, потом младшему.
Сваты, взявши полотенца, поклонились сперва отцу с матерью, потом Гале, и старший сват
Данило сказал:
– Спасибо вам, отец и мать, что дочку свою рано будили и всякому добру учили. Спасибо и
тебе, девушка, что рано вставала, тонкую пряжу пряла, приданое составляла.
Тогда Галя, взяв снова полотенца, повязала их через плечо – сначала старшему, потом
младшему свату. Карпий посмотрел на дверь.
– Знаю, знаю, – сказал Данило. – Вы и князя нашего связать хотите. Он и сам прилетит нас
выручать и повязки рвать, как узнает, какая беда с нами приключилась.
– Ну, пока еще прилетит, а нам ждать нечего, – сказал Карпий. – Просим садиться. Что
есть, то поедим, что дадут, то попьем, да и потолкуем кое о чем. А ты, Галя, тем временем не
гуляй, в ковши меду наливай и гостям хлеб-соль поднеси по чину и обычаю.
Сваты чинно сели за стол. Галя приняла от отца кувшин с чаркой и, налив меду, поднесла
старшему свату.
Но Данило чарки не принял.
– Мы у вас такого переполоху наделали, что боимся, как бы вы нас не отравили. Отведайте
сами.
Галя поднесла чарку к губам и, хлебнув маленький глоток, снова подала чарку свату.
– Ну, теперь ладно, – сказал Данило. – Пошли же Бог нашим молодым счастья, богатства и
доброго здоровья, и чтобы они внуков переженили и правнуков дождались.
Он осушил чарку, а за ним и Андрий.
Началось пирование.
В конце обеда пришел Панас с двумя дружками. Ни сватам, ни Карпию было не до
церемоний, потому что все трое, и даже старуха, были, сильно навеселе. Однако Галя сняла с
одного из сватов полотенце и повязала им вокруг пояса своего жениха. Собравшись с духом, она
наклонилась, чтобы поцеловать руку своего будущего владыки, как это предписывалось
обычаем. Но Панас удержал ее и звонко поцеловал ее в губы.
Галя отвернула голову в сторону и поморщилась.
– Не стыдись, голубка, – шепнул ей Панас, – много будем мы целоваться с тобой.
Он подсел к столу с дружками. Карпий нетвердой рукой налил ему вина.
В сумерки пришел Охрим и перезвал всех к себе доканчивать пирушку.
Галя уложила мать спать и осталась совершенно одна. Она сбросила с себя праздничный
наряд, расплела косы, побросала ленты и разорвала нитку дорогих кораллов.
– Господи, что-то будет, что-то будет со мной! – шептала она в ужасе, хватаясь за голову.
У Охрима между тем шло разливанное море. Старик назвал кучу гостей вспрыснуть
помолвку своего сына. Панас усердно подливал гостям и сам не отставал от них. Он
торжествовал вдвойне: добившись согласия любимой девушки и унизив соперника. Попойка
продолжалась до глубокой ночи. В одном конце стола несколько человек старались пьяными
голосами сладить песню, причем половина пела одну, а половина – другую. На другом конце
Карпий, совсем посоловелый, обнимал младшего свата, рыжего Андрия, принимая его за Галю,
и толковал, еле ворочая языком, что он отец и ей, ненаглядной дочке, худого не пожелает и что
штундарю до Панаса – как свинье до коня.
Слова эти коснулись слуха самого Панаса, который с дружком стоял неподалеку, и дали
неожиданный толчок его пьяному воображению.
– Штундарь? Кто про штундаря поминать смеет? – забушевал он. – Подать сюда штундаря.
Я Гальку я него отбил, самого в порошок изотру. Кто против меня стоять смеет? – горланил он.
– Эй, ребята, что нам смотреть, – крикнул дружко на всю комнату. – Кто Панасу друг, идем
штундаря разносить!
В деревне мало секретов. Все знали, кто был соперником Панаса, и дикий призыв нашел
отголосок.