– Идем, идем, – крикнуло с десяток парней, которые еще держались на ногах, и, оставивши
стариков доканчивать попойку, буйная ватага, повалила на улицу.
До поселка было от Панасовой избы с версту места. Чтоб не скучно было идти и чтобы не
дать своему отряду остыть, дружко затянул песню. Панас подхватил, за ним другие, и так, с
песнями и криком, ватага дошла до Павловой избы. Ворота были заперты. В минуту десять пар
дюжих рук их выломали, и ватага ворвалась во двор. Дюжие кулаки застучали в окна и двери.
Через минуту окошко отворилось, и в нем показалась седая голова Ульяны.
– Что такое? Чего нужно? – спросила она, удивленно оглядывая толпу.
– Павла нужно, Подавай нам Павла, – кричали ей снизу.
– Что ж это вы ночью, как разбойники, вломились? – сердито проговорила Ульяна. – Дня
вам мало разве,, что людей по ночам пугаете? Нет его дома. Ступайте проспитесь, озорники.
Она захлопнула окошко и скрылась.
Пьяная толпа забушевала пуще прежнего.
– Врет, бусурманша, – кричал дружко. – Испугался штундарь и спрятался куда-нибудь в
клеть и вперед старуху выслал. Бери, ребята, бревно от ворот и давай дверь ломать.
Несколько человек схватило бревно и, раскачавши его, собирались стукнуть в дверь с
размаху, как вдруг дверь тихо отворилась и на пороге показалась высокая фигура Ульяны в юбке
и рубашке, с всклоченной седой головой и строгим гневным лицом, на котором не видно было и
признака страха.
Толпа невольно отступила. Бревно упало из рук на землю.
Ульяна сделала шаг вперед. Вся ее фигура и лицо осветились полной луной.
– Что ж это вы, откуда вы взялись? Панас, Андрий, Петро, – называла она их по имени,
обводя толпу глазами. – Вы из честных семей, а что это вы делать собрались? Пьяны вы, а и во
хмелю добрые люди того не задумают…
– Пошла, пошла! Нам тебя не нужно. Мы за Павлом пришли, он нам товарищ.
Панас бодрился и сделал движение по направлению к двери.
– Не пущу! Назад! – крикнула Ульяна, загораживая ему дорогу. – Прежде убейте меня на
месте. Не товарищ Павел таким, как вы.
– Ничего мы ему не сделаем. Пусть только выпьет с нами за здоровье молодых, – сказал
дружко насмешливо.
– Стыдился бы ты, озорник! – сказала Ульяна, сверкнув на него глазами. – Нету дома Павла,
говорят вам.
– Э, да врет она все, старая штундарка! – крикнул кто-то в задних рядах. – Куда ее Павлу
деваться? Загулял, что ли? Пихай в дом, ребята.
Ульяна защелкнула за собой дверь и стала впереди в выжидательной позе.
Но никто не пошевельнулся.
– Не загулял он. Не таковский он, чтобы загулять. В город поехал, по делу.
– Врешь, старая, чего он в городе не видал? В клети небось сидит и зубами стучит от
страху! – потешался дружко.
– Бесстыжий ты человек! – сказала ему Ульяна. – Лукьяна-пасечника, что намедни
заковали и в тюрьму увезли за то, что Богу служил он по правде и совести и никого в жизни не
обидел, а было от него всякому доброе слово и совет, – вот его и поехал проведать Павел и
помочь с добрыми людьми, потому ему беда какая-то приключилась. Вот почто Павел в город
уехал. Может, ему там самому несдобровать от начальства, а все бросил и поехал брата по
Христу вызволять. А пока он там на добром деле тружается, своих бросивши, вы что делать
собрались? А?
Ульяна недаром была штундистской проповедницей. Она умела говорить складно и
внушительно.
Хмель у толпы как рукой сняло. Все стояли понурив головы.
– А еще христиане называетесь, – продолжала старуха, смягченная их видимым конфузом.
– В праздник божий вместо молитвы и доброго дела перепились и вот что надумали! Коли
людей не стыдитесь, так Бога бы побоялись, вот что!
Она повернулась к ним спиной и скрылась в доме. Толпа несколько минут стояла
неподвижно. Всем было стыдно смотреть друг другу в лицо.
– А все это ты, юла поганая, надумал, – сказал Панас, обращаясь к дружку, и, чтоб на чем-
нибудь сорвать досаду, отвесил ему затрещину.
– Я, я? А кто повел? – огрызался дружко почесывая за ухом.
Все пошли назад. На этот раз вразброд, и дорогой никому не было охоты петь песни.
Глава XII
Вернувшись в город, Паисий на следующее же утро пошел с докладом к архиерею,
которому он доложил, что положение дел в Маковеевке найдено было им в самом плачевном
состоянии; что ересь, не встречая противодействия ни в местном православном населении, ни в
духовенстве, пустила корни глубже, чем можно было ожидать, и грозила быстрым
распространением, но что главный распространитель лжеучения им арестован, и он надеется,
что благодаря его советам и наставлениям будут приняты меры, которые поведут к скорому
искоренению заразы в этой местности.
– А что, тот, другой, иконоборец, что на ярмарке икону изрубил, тоже привезен? –
прошамкал преосвященный.
– Степан Васильев? Как же! привезен и сидит уже в остроге. Оба они будут по одному делу.
– Так, так, – соглашался преосвященный. – Этакие исступленные!
Для предварительного следствия по делу о распространении штунды в епархии и для
изыскания средств к прекращению ереси архиерей назначил консисторскую комиссию,
председателем и душою которой был Паисий. Хотя молодой попик и знал лучше всякого
другого, что Лукьян был из числа "безусловно нераскаянных", однако из ехидного расчета он
сам предложил на предварительном заседании комиссии сначала в виде опыта подействовать на
штундистского проповедника увещанием и кротостью.
Решено было поручить увещание самому Паисию.
Паисий отправился в острог для собеседования с обоими штундистами. Но он не выдержал
на первых же порах своей отеческой роли.
Дело в том, что и Степан, иконоторговец, которого привезли в острог первым, а за ним
Лукьян, своим смирным поведением и набожностью успели настолько расположить к себе
сторожей, что им делались некоторые послабления. В день прихода Паисия их вывели гулять
вместе. Паисий застал их обоих на дворе, разгуливающих между двумя сторожами.
При виде такого снисхождения к заклятым врагам церкви и Бога Паисий распалился
гневом, распушил сторожей, вызвал смотрителя, грозил донести на него губернатору и едва
успокоился, когда тот тут же сменил коридорного и велел немедленно развести арестантов.
После такой сцены было уже не с руки приступать к кротким увещаниям, и Паисий ушел,
не обменявшись ни одним словом с арестованными штундистами,
Так увещание и не состоялось.
На другой день должна была собраться комиссия для предварительного допроса. Заседание
назначено было в десять часов утра, в здании консистории, куда. арестантов привели под
конвоем.
В большой комнате, увешанной портретами прежних архиереев, за столом, покрытым
зеленым сукном, позади которого красовался большой, писанный масляными красками портрет
государя в тяжелой золоченой раме, сидели все шесть членов комиссии. Паисий, как
председатель, помещался посередине. Перед ним лежало евангелие и золотой церковный крест,
который он взял с собой для большей торжественности.
Штундистов привели спозаранку и посадили в ожидании прихода следователей в особой
комнате. Когда вся комиссия собралась, Паисий приказал сторожу ввести их.
Лукьян и Степан вошли и поклонились троекратно, по крестьянскому обычаю, – сперва на
середину, председателю, потом направо и налево – его товарищам, сидевшим на обоих концах
стола. Оба они были в арестантском платье, которое сильно меняло их наружность, и держали в
руках свои круглые арестантские фуражки без козырьков.
– Подсудимые, – сказал Паисий самым кротким тоном, какой он только мог придать своему
голосу, – вы оба заслужили строгой кары за неоднократные оскорбления, которыми в своем
неистовстве осыпали нашу святую веру, за богохульство и за соблазн. Но в своем отеческом
милосердии преосвященный не желает карать вас, а миловать и обещал войти с прошением к
гражданскому начальству об освобождении вас от заслуженной вами кары, если вы
чистосердечным раскаянием искупите вашу вину и покажете хороший пример тем, кого вы же
ввели в соблазн. Степан Васильев! – обратился он к иконщику. – Наущенный дьяволом, ты
всенародно осквернил святыню, изрубивши святую икону. За это тебе полагаются по закону
каторжные работы. Отвечай, признаешь ли ты свою вину и раскаиваешься ли в ней?
– Изрубить икону изрубил, – отвечал Степан. – А вины моей в том не вижу. Сказано в
Писании: не сотвори себе кумира. А идолов, по примеру пророков, надлежит сокрушать
всенародно…
Его перебил Лукьян, который был спокойнее и опытнее своего друга и хотел помешать ему
губить себя собственным наветом.
– Не он сбирал народ, – сказал он. – Люди сами к нему собрались…
– Молчи, – напустился на него Паисий, – придет твой черед отвечать – тогда скажешь.
Невежда, – обратился он снова к Степану,- знаешь ли ты, что, оскорбляя икону, ты
изображенного на ней оскорбляешь. Вот видишь лик государя? – Паисий указал рукой на
висевший над его головою портрет. – Что это? Полотно. А ударь ты это полотно, попробуй.
Знаешь, что тебе за это будет? А за иконой-то кто стоит? Понимаешь ты, мужик неотесанный?
А еще рассуждать берешься, – закончил Паисий торжествующим тоном.
– А коли Бог за вашей иконой стоит, так чего же он ее не оборонил? – сказал Степан. – Ему
бы вы и оставили стоять за нее. Силы у него, у отца нашего, на это хватит.
– Нашими руками Бог покарает тебя, изувер! – сказал Паисий. – Запиши, брат Парфений,
ответы его неистовые,- обратился Паисий к секретарю, молодому монаху, очень
приближенному к архиерею, которому он приходился дальним родственником.