подобию… Понимаем ли мы, друзья мои, коль велика милость божия? Да, братие, ничего более
для человека и в мыслях представить невозможно! Все, все для него было! Живи, плодись,
множься – тебе все дано! И что ж? Он, вместо того чтобы поблагодарить и с кротостью славить
Бога, что ж он, спрошу я вас, друзья мои, сделал?
Лукьян на мгновение умолк, обводя собрание умным вопрошающим взглядом. С самого
начала его речи начали то там, то сям слышаться вздохи. В дальнем углу на лавке сидел кузнец
Демьян, племянник Лукьяна, дюжий широкоплечий парень. Широкое, веснушчатое лицо его с
добродушными серыми глазами было положительно удручено искреннейшим вниманием к
каждому слову оратора. Этот огромный ребенок, видимо, искренне тосковал о том далеком
времени, когда человек жил в прекрасном саду, и о тех благодеяниях, которыми наделил его
творец. От времени до времени он глубоко и скорбно вздыхал. Когда оратор сказал: "Что ж,
спрошу я вас, сделал человек?" – Демьян утер огромным мозолистым пальцем слезу и горько
вздохнул.
– И что ж сделал человек? – продолжал Лукьян. – Он все превратил в бесчинство и
беззаконие! Все нарушил, ничего не послушался. Его природа – вот враг наш! Природа его
совратила с истинного пути. Он не хотел жить честно – и Господь наказал его. Он выгнал его
вон из рая, лишив всего, и вот теперь, даже по сей час, мы ни днем, ни ночью не видим покоя, а
видим одно мучение. Нет у нас пристанища на белом свете! Что Господь давал даром, теперь
мы с кровью рвем друг у дружки.
– Ох-ох-ох! – послышалось в разных концах.
– Дивы бы богатые грызли бедных из корысти. А то и бедные норовят друг на дружку
наступить из зависти и злобы. Что мы теперь? Всю жизнь бьемся как оглашенные, всю жизнь
без передышки страдаем, минуты нет спокою, и все только и делаем, что друг дружку
обижаем… Вот, братие, как Господь покарал нас!
Вздохи становились все чаще и чаще.
– Да ведь это так и должно, – продолжал Лукьян с энергией убеждения. – Нешто можно
было простить ему, отцу-то? Ведь он отец был наш. Он нам хотел как лучше сделать, а мы как
отблагодарили? Это – хоть бы взять и нашего брата: ежели я, положим, отец и люблю своего
сына и стараюсь для него, а он мне заместо этого взял да и сделал как ни возможно хуже. И что
же? Я его взял да и простил? Похвалил? Нет, братие, так нельзя: это будет баловство! И вот по
этому случаю Бог-Отец никак не мог нас простить. Он должен был нас наказать строго, чтобы
мы почувствовали. И он нас наказал, и до того, что нам бы всем пропасть надо было, потому что
мы достойны погибели…
Демьян всем своим лицом, даже всем своим огромным телом изнывавший от глубокой
душевной тоски, не выдержал. Он опустился с лавки коленями на пол, а локти поставил на край
стола и закрыл лицо ладонями. Из-за этих широких ручищ поминутно стали слышаться
всхлипывания, и белокурые спутанные волосы тряслись на колебавшейся от этих всхлипываний
голове.
– Достойны полной погибели! – повторил Лукьян, возвышая голос. – Иначе, братие мои,
нам бы и быть невозможно. Но Господь милосерд – милосерд неизреченно! Самому ему нельзя
было нас выручить – и вот он послал сына своего возлюбленного… Бог-сын и есть тот Пастырь,
что я читал… А овца заблудшая – это мы все. Вот как надо это понимать.
"Поди сюда! – говорит наш пастырь добрый. – Поди! Я тебя не обижу! Я знаю, что ты вся в
грехах, что ты заблудилась, запуталась в терниях, пропадешь зря… Выходи. Подойди ко мне. Не
бойся. Я тебя спасу… ты мне дорога. Ведь тебя отец мой создал… Поди сюда!"
Голос оратора, за минуту угрожающий и строгий, звучал теперь кротко и нежно.
Демьян рыдал. Слезы хлынули у него между пальцев и с носа бежали крупными каплями. В
собрании слышались беспрестанные всхлипывания. Павел, бывший на виду у всех, все время
сдерживался. Но тут и он опустил голову, чтобы скрыть катившиеся по его щекам слезы.
Лукьян сел, сильно взволнованный, и стал отирать мокрый лоб рваным цветным платком.
Молчание царствовало минут пять.
Демьян опять сел на лавку. Его веснушчатое лицо было совершенно мокрое. Он сморкался
и утирал глаза кулаком. Но слезы так и лились. Когда слушатели успокоились, Лукьян снова
встал и, положив перед собою на стол шапку исподом вверх, куда собирались пожертвования,
сказал:
– Братие! Вот мы здесь собираемся и беседуем, и Божиим промыслом не препятствует нам
рука, разящая наших гонителей. А в это время сколь много наших братьев терпит за слово
Божие. Одни в тюрьмах за железными решетками. Другие в кандалах, гонимые по Сибирке, в
цепях, в дальнюю сторону, на нужду и мучения. Попомним их, братие, и соберем, кто что
может, им на помощь.
В собрании произошло движение. Все встали и пошли к столу. Проходя, каждый клал, что у
него было, в шапку. Павел опростал всю мошну. У Демьяна ничего не было, потому что все, что
он имел, он отдавал учителю. Он незаметно снял с пальца серебряное кольцо и положил его в
шапку.
Глава II
Когда Павел вышел на улицу, темнота уже спустилась. Запад чуть багровел. На небе
загорались звезды, и острый серп луны обозначился, не светя, на темно-синем небосклоне.
Павел поднял глаза кверху, и ему показалось, что глубокий тихий небосклон точно заключает
землю в свои объятия, и звезды смотрят вниз разумным человеческим взглядом.
– "Небеса поведают славу Божию", – с чувством проговорил он.
На сердце у него было светло и радостно. Он был весь под свежим впечатлением проповеди
и общей молитвы.
До Маковеевки было с полверсты. Тотчас же за Книшами шло хлебное поле. Высокая
пшеница белела в темноте, колыхаясь от дуновения ветра. Широкие мерные волны бежали по
ней, как по морю.
Белеющая гладь сменилась темной зеленью поемного луга. Дорога поднялась на пологий
холм, поросший ивняком, который перешел затем в густое чернолесье. Из лесу понесло запахом
окошенного сена. На опушке стояли, склонившись набок, три высокие скирда. Но в глубине
Леса сено еще было не убрано. Дорога пошла опушкою. По правую сторону струился ручей,
отражая бегущие облака, и звезды, и высокие ветвистые ивы прибрежные.
Все – и ручей, и лес, и звезды – говорило его молодой живой вере, все возбуждало в нем
умиление и тихую, благодарную радость.
Деревня была уже близко. До него доносились уже веселые, когда-то любимые, хороводные
песни. Но и эти звуки мирского веселья не могли нарушить его радужного настроения. Дорога
сворачивала круто влево, прямо на деревню. Он вдруг обогнул лес и вышел на чистое поле.
Перед ним засветились то там, то сям огоньки, и, как сквозь внезапно отворенную дверь, песня
раздалась ясно и громко. Он узнал голос Ярины, первой певуньи на селе, и другой, от которого у
него екнуло сердце: голос Гали Поликарповской, по которой он давно уже тосковал.
Ярина была богатая молодая вдова, от которой девушки, ее сверстницы, не успели
отвыкнуть, а парни и подавно. Она жила одна со старухой бабкой в большой чистой избе с
большим садом, выходившим прямо к реке. К "ей любила собираться молодежь, потому что
нигде не было так вольно и весело. Судя по голосам, в ее саду сегодня собралось немало народа,
и Галя – тоже там. Вместо того чтобы идти прямо домой, Павел решился идти к Ярине, где ему
наверное удастся обменяться с Галей хоть несколькими словами.
Изба Ярины была в самой середине деревни, выделяясь чистенькими крашеными воротами
с новым плетнем. Изба стояла в глубине. Но если бы не звуки веселья, то никто из прохожих не
догадался бы, что в избе собрались гости. В окнах не было света по той простой причине, что и
самых окон-то не было. Изба стояла задом к улице, так как приходилась на ее восточной
стороне, а малороссы строят дома по неизменному правилу: фронтом и окнами на "восход
солнца", хотя бы ради этого им приходилось повернуться спиною к своим Собратьям и
односельчанам.
Отворив ворота, Павел завернул за угол, и изба, как в сказках, повернулась к нему передом:
низенькой дверью с двумя маленькими окошками по сторонам, которые все были отперты
настежь.
Павел не вошел, однако, в дом. Ему ие хотелось обращать на себя внимания и кого-нибудь
видеть, кроме Гали. Он надеялся, что она окажется в саду.
Почти все гости собрались там. Пение уже кончилось, и вместо него раздавались пиликаны
визгливой доморощенной скрипки кривого Панька, наигрывавшего веселого казачка. Когда
Павел вошел в сад, танец был в самом разгаре.
На гладко утоптанной полянке стояли кругом парни и девушки и любовались на
танцующих. В середине была сама хозяйка Ярина, высокая смуглая красавица с смеющимися
карими глазами и бойким вздернутым носиком. Улыбаясь полными малиновыми губами, она
подпиралась в бок то одной, то другой рукой л легко и красиво носилась по поляне, точно
ласточка по воздуху, быстро семеня обутыми в красные башмачки ногами. Но в малорусском
танце главная роль принадлежит кавалеру. Партнером Ярины был Панас Кудрявый, первый
богач и танцор в деревне. Он носился вихрем вокруг своей дамы, то наскакивая, то отбегая
прочь, то бросаясь вприсядку, то вскидываясь "а воздух, стуча каблуками и выделывая ногами
самые удивительные па, между тем как смуглое вспотевшее лицо сохраняло серьезное, почти
угрюмое выражение, по которому можно было узнать заправского украинского танцора.
Павел обвел толпу глазами, отыскивая Галю. Но ее в толпе не было. Он пошел осматривать
сад, но там было совершенно пусто: гости собрались на полянке.
Танец между тем становился все живей и живей. Кривой Панько все учащал темп. Панас