Книшей, по 3-скому тракту. Пусть твой Митюшка спросит там Павла и скажет ему, какая с
Лукьяном беда приключилась, и пусть они пришлют кого-нибудь из братьи присмотреть за
Лукьяном. В больнице, сам знаешь, какой призор.
– Известно, – согласился Пафнутьич. – Завтра же Митюшку пошлю.
На другой день ранним утром Митюшка – белобрысый паренек лет пятнадцати, в
веснушках и вихрах – быстро шагал с маленькой котомкой на палке по большой 3-ской дороге.
К ночи он добрался до Маковеевки. Деревня спала. На улице не было ни души, а мальчик
боялся постучаться. Долго он бродил взад и вперед по пустынной улице в напрасном ожидании,
что авось кто-либо покажется, у кого можно бы спросить.
Митюшка зашел за угол взглянуть, нет ли кого на задворках, и тут увидел на
противоположном конце деревни свет в одном окне. Это была изба Павла, который читал у себя
в светелке. Митюшка направился туда. Обогнувши деревню, он подошел к забору и,
перегнувшись, стал пристально смотреть на свет. Под ним хрустнула лозина. Вдруг окошко
отворилось, и кто-то выглянул оттуда. Митька опрометью бросился бежать и остановился
только тогда, когда у него стало захватывать дыхание.
Обернувшись назад, он увидел, что окно было заперто и никого там не было, но оно
продолжало светиться. Его опять потянуло туда. Осторожно, крадучись, подошел он к забору,
но в это время чей-то мягкий, ласковый голос окрикнул его:
– Чего тебе нужно, паренек?
Митюшка хотел было снова дать стречка, но тот же голос повторил:
– Не бойся, чего ты? Я тебе худа не сделаю. Митюшка остановился. Ему было ужасно
любопытно узнать, кто этот ласковый человек.
– Может, тебе нужно чего – дров, хлеба, одежи? – сказал Павел. – Так ты только скажи. Я
дам. А так, тайком по задворкам ночью ходить, нехорошо, паренек, – прибавил незнакомец,
понизив голос. – Ты еще мал. Долго ли до греха?
– Ничего мне не нужно, – проговорил он. – Меня прислали… Мне нужно знать, где тут
живет Павел-штундарь. У меня к нему дело, – заключил он с гордостью.
– Так я самый Павел и есть. Кто тебя послал?
– Дядя, – сказал он. – При тюрьме служит сторожем. Насчет Лукьяна.
– Иди, иди в горницу, – сказал Павел. – Расскажешь там.
Он помог пареньку перелезть и ввел его в избу. Мать уже спала в соседней комнате. Павел
разбудил ее, и Митюшка передал им обоим, что знал про Лукьяна.
– Надо ехать завтра же, – сказал Павел.
– Да, надо, – сказала Ульяна.
Она поставила пареньку ужин, который тот стал есть с волчьим аппетитом, и уложила его
спать.
– Как будешь в городе, к Морковину заезжай,- сказала она сыну. – Он тамошний и поможет
тебе.
Павел сомнительно покачал головою.
– Заехать-то заеду, – сказал он, – да не больно я на его помощь надеюсь. Робок он уж очень.
На другой день утром Павел выехал со своим молодым товарищем, поручив матери
оповестить братию.
К сумеркам они были уже в городе. Павел подвез парнишку к дому на Острожной слободе и
зашел к Пафнутьичу, но старик мало что мог сообщить ему про Лукьяна. Он сказал, что его
перевели в городскую больницу, и дальше он ничего о нем не знал. Павел поехал на
противоположный конец города, где жил его благоприятель.
Морковин никого не ждал, и неожиданный стук в такую позднюю пору испугал его.
– Кто там? – спросил он, прежде чем отворить.
– Это я, Павел, отворяй.
Калитка отворилась, и в ней показалась радушная и озабоченная фигурка самого
Морковина.
Это был человечек лет сорока пяти, маленького роста, с жиденькой козлиной бородкой и
птичьим лицом, одетый в серый демикотоновый подрясник, протертый на локтях. Он
донашивал дома свои старые церковные костюмы, так как был лет пять тому назад соборным
причетником. При его тихом, робком нраве ему пришлось много терпеть и от товарищей и от
церковного начальства. Он стал задумываться о неправде людской и о вере и, встретившись с
Лукьяном, был тронут его братским, любовным учением. Он перешел в штунду, но не открыто,
воздерживаясь от явного оказательства, за которое ему, как бывшему церковному служителю,
досталось бы особенно сильно. Но он бросил службу и теперь промышлял огородничеством и,
при случае, мелким ходатайством в присутствиях по делам бедных людей.
Морковин зажег тоненькую сальную свечку и ввел гостя в свою светелку, где посадил его в
почетном углу, под образами. Страха ради иудейска они не были убраны, как обыкновенно
бывает у штундистов, а только задернуты занавеской, которую можно было отдернуть в случае
появления властей.
Оказалось, что Морковин не знал еще об избиении и болезни Лукьяна, но он слышал от
знакомого консисторского писарька про следственную комиссию и мог рассказать Павлу, в
каком скверном положении находилось дело Лукьяна и его товарища.
– Беда, каких вин на Лукьяна написали. Под каторгу подводят, – закончил он.
Павел задумчиво слушал. Его не столько тревожила перспектива Сибири, сколько опасения
за теперешнее положение Лукьяна.
На другое утро Павел был уже в приемной городской больницы. Тут он сперва ничего не
мог добиться; но когда он догадался сунуть фельдшеру двугривенный, тот сказал ему, что
Лукьян, точно, лежит у них в больнице, но что к нему без позволения доктора никого не
пускают.
– Плох он больно, – прибавил фельдшер.
– Что ты! – вскричал Павел с испугом.
– Да вот увидишь сам. Дождись главного доктора. Я уж похлопочу, чтоб тебя пустили.
Павлу пришлось часа два прождать прихода главного врача, который служил также при
полиции; он объявил ему, что для свидания с Лукьяном нужно особое разрешение от
следственной комиссии.
Пришлось идти в консисторию выправлять бумагу. Паисия в присутствии не было, и Павлу
сказано было наведаться на другой день. Не помогли ни просьбы, ни двугривенные: пришлось
вернуться домой ни с чем. На другой день он пришел снова, взяв с собой Морковина. При
помощи зелененькой и при содействии морковинского знакомого – писарька – ему удалось
проникнуть в кабинет, где на этот раз заседал Паисий; но тут его ожидала полная неудача.
– А, ты из Маковеевки, – сказал ему Паисий, выслушав его просьбу. – Я тебя узнаю. Что ж
ты, родственник Лукьяну? – осведомился он.
Павел должен был сказать, что не состоит с Лукьяном в кровном родстве.
– Так, так, – сказал Паисий. – Значит, в родстве духовном. Из его паствы будешь?
– Мы, батюшка, соседи, и родственники попросили меня наведаться, – осторожно сказал
Павел, желая уклониться от прямого ответа на вопрос и не согрешить, сказавши неправду.
– Понимаю, – насмешливо проговорил Паисий. – Соборные, значит, послали к апостолу за
благословенном. А паства небось собралась и ждет благодатного послания?
– Батюшка, до посланий ли ему теперь! – воскликнул Павел. – Он теперь в больнице лежит
после смертного боя, который принял в тюрьме.
Паисий сделал вид, что ничего не знает.
– Болен он, говоришь ты? Бой ему был в тюрьме? Ну, значит, за дело, потому зря бить не
станут. Не могу разрешить тебе свидания. Ступай!
– Батюшка, – уговаривал его Павел, – он, может быть, при смерти. Неужто это по-
христиански – не дать человеку попрощаться со своими перед смертью? У него семья. Может,
какие распоряжения будут.
– Да, да, – говорил Паисий. – Знаю. Ступай. Не могу разрешить тебе свидания и времени с
тобой разговаривать больше не имею.
В это время вошел служка и что-то шепнул Паисию.
– Проси, проси, – торопливо сказал он, запахивая ряску.
Паисий встал со своего места.
– Ступай же! – зашипел он на Павла, который все стоял, переминаясь на месте.
Павел поклонился и вышел. Он видел, с кем имеет дело, и понимал, что от этого попика
ему ничего не добиться.
У дверей он встретил Валериана, которого служка вел в кабинет Паисия. Это он и был тот
посетитель, о котором докладывали.
Глава XVI
Целый день Лукьян не приходил в память. Тяжелое оцепенение сменилось диким бредом.
Но к вечеру он уснул тихим, спокойным сном. Он проснулся с ощущением ужасной слабости и
усталости, но и какого-то безмятежного спокойствия, граничащего почти со счастьем. Боли он
никакой не чувствовал. Его изменившаяся обстановка: постель с бельем, большая светлая
комната, которая после его ужасного логовища могла назваться настоящею палатою, – все это
действовало на нервы еще до возвращения сознания.
Открывши глаза и в первый раз бросив вокруг разумный взгляд, Лукьян не мог понять в
первую минуту, где он и что. По обе стороны и впереди стояли рядом койки. Рядом с ним
справа лежал какой-то тоже труднобольной и тихо стонал. Но с другой стороны несколько коек
стояли пустые, застланные суконными одеялами. Выздоравливающие и более легкие больные
стояли по разным углам, сидели группами на кроватях или ходили взад и вперед по комнате,
одетые в серые халаты, точь-в-точь как арестантские.
Лукьян разом все припомнил: и допрос, и дикую расправу, и долгие дни мучительной
агонии в черной смрадной дыре. Это было так ужасно и представлялось его воображению так
ярко, что он весь задрожал.
Серые фигуры мелькали перед его глазами; некоторые, проходя мимо, оборачивались на
него. Его поразил специфический запах лекарств. Но ему не приходило и в голову, что он мог
очутиться вне тюрьмы.
"Перевели, должно быть, в общую камеру", – подумал он про себя.
К нему подошел фельдшер.
– Что, очнулся? Ну как? – спросил он.
– Ничего, – отвечал Лукьян. – Где это я? В общей уголовной?
– В городской больнице, не в тюрьме. Не сумлевайся, – успокаивал его фельдшер. – Без