задних ног не убежишь и без решеток. А в случае чего есть кому и присмотреть, – продолжал он
в том же шутливом тоне, указывая головою на полицейского служителя, лежавшего с ним рядом
в брюшном тифе.
– Ну, что нога? Болит? – спросил он после небольшой паузы.
– Нет, кажись ничего, – ответил больной. Фельдшер неодобрительно покачал головою и
стал трогать пальцем больное место.
– Не болит?
– Не болит, – отвечал Лукьян.
Фельдшер опять покачал головою и отошел к другим больным.
Вскоре пришел доктор. Он долго стоял у постели Лукьяна, осматривал, тыкал пальцем и
тоже качал головою.
Вся палата, то есть те, кто были на ногах, с любопытством следили за всяким его
движением и выражением лица. Когда он ушел, один из больных обратился к фельдшеру.
– Кромсать будете, что ли? – спросил он.
– Надо полагать, что будем, милый человек, – отвечал фельдшер.
– Ох, не любим мы этого, – поморщившись, сказал "милый человек". – Потом целую
неделю еда в рот не идет, как насмотришься это, как вы живого человека кромсаете.
По бедности помещения при больнице не было операционной комнаты, так что самые
тяжелые операции производились в камерах же, на глазах больных.
– Добро бы еще свой брат, христианин, – сердито проговорил рыжий рыбник, которому
вырезали недавно шишку на шее. – А то терпи из-за бусурмана. И как это его с христианами
вместе положили?
– А чем же он тебя хуже, дядя, что ты так на него взъелся? – спросил "милый человек".
– Чем хуже? – обиделся рыбник. – Штундарь ведь он, сказывают. От Христа отрекся. Вот
хоть Семеныча спроси, – обратился он к фельдшеру.
Семенычу не удалось принять участия в теологическом разговоре, потому что его отозвали
к доктору. Вернувшись, он успокоил палату, сообщивши, что оперировать новоприбывшего не
будут.
– Что так?
– Да плох совсем. Лихорадка, да и ослаб. Все равно не выживет. Так чего же напрасно
беспокойство делать?
Все это говорилось громко и откровенно, с мужицким презрением к смерти, которую
всякий встречает запросто, ожидая того же и от других.
Лукьян слышал, хотя и смутно. В ушах у него шумело, и всё – слова, люди, предметы –
смешивались в его мозгу в какую-то хаотическую массу.
Одно он ясно понял: что час его настал.
"В руце твоя предаю дух мой", – набожно прошептал он. – "Скоренько пришло!", –
мелькнуло у него в голове грустное восклицание.
Ему не жаль было жизни, а жаль было своего дела. Жаль покидать его в самом начале,
когда еще так мало сделано и некому поручить свою работу.
"А Павел?" – подсказал он сам себе.
Вдруг ему показалось, что палата как-то расширилась, и тот, о ком он думал, стоит перед
его глазами и смотрит на него любящим, тревожным взглядом.
В том торжественном настроении, в каком он находился, первой его мыслью было, что это
посланное ему Богом видение. Но Павел был не один. Его сопровождал молодой человек в
синем пиджаке, с серою пуховою шляпою в руке, который решительно не походил на ангела-
путеводителя.
Смущенный его молчанием, Павел подошел между тем к самой его постели.
– Это я, – проговорил он. – Узнаешь?
– Узнаю, – слабым голосом проговорил больной. – Я думал о тебе как раз перед твоим
приходом, и мнилось мне, что это видение мне свыше. А кто это с тобой?
– Валериан Николаевич, – ответил Павел. – Проведать тебя пришел.
– Доброе дело. Приди вы днем, двумя позже, меня уже не застали бы в живых.
– Что ты, Бог с тобой! – вскричал Павел.
– Правда, – повторил Лукьян спокойно, точно не о нем шла речь.
Валериан подошел к больному, осмотрел его внимательно, как врач.
Павел следил за ним взглядом, полным тоски.
– Не огорчайся, брат, и не жди, – проговорил Лукьян. – Я сам знаю, что мой час настал.
Правда? – обратился он к Валериану.
– Правда, – отвечал Валериан.
Он понимал, что обычный утешительный обман тут неуместен.
Лукьян помолчал с минуту, точно собираясь с мыслями.
– Передаю тебе мое служение, – сказал он, останавливаясь долгим взглядом на Павле.
Он хотел протянуть ему руку, но не имел сил, и она беспомощно упала на постель.
Пораженные необыкновенной сценой, больные, кто стоял на ногах, столпились вокруг
постели Лукьяна. Рыжий рыбник стоял впереди и, выпучив глаза, глядел.
Припав к изголовью постели, Павел плакал, как ребенок…
– Жатва велика и обильна, – повторил Лукьян свое любимое изречение, – а делателей мало.
Надлежит всем, кому то дано от Бога, трудиться непокладно, пока Бог веку продлит. Мой путь
пройден. Теперь твой черед, брат Павел.
Павел покачал головою.
– Мне ль, мне ль заменить тебя? – мог он только проговорить.
– Никто не может, брат, ему же не будет дано свыше, – сказал Лукьян. – Дух Божий тебя
умудрит и вдохновит. Будь лишь чист сердцем и верь.
Павел поднял голову и вытер глаза.
– Прости мне, брат, мои сомнения, – сказал он. – Мне страшно брать на себя крест не по
силам.
Глаза больного зажглись от какого-то внутреннего огня. Лицо его оживилось и утратило
болезненное выражение.
– Не смущайся, – сказал он. – Ты поднимешь этот крест и понесешь его во славу Божию.
Мой час близок, и мнится мне, что мрак грядущего раздвинулся передо мной. Я вижу твой путь,
усеянный терниями, и вижу твой конец. Ты сподобишься умереть, как и я, за веру, замученный
от рук идолопоклонников.
Голос Лукьяна стал тверд и звучен. В лице и во всей фигуре было что-то торжественное и
пророческое.
Павел упал на колени, и Лукьян положил ему на голову руку, которая на этот раз была так
же тверда, как и его голос.
Это было торжественное посвящение, которое молодой штундист принимал с умилением и
радостью.
– А теперь прощай! – сказал Лукьян. – Оставь меня одного. Я хочу помолиться за себя и за
всех.
Он обвел глазами толпу, теснившуюся у его постели.
Павел поцеловал его руку и встал. В палате произошло неописанное волнение. Одни
бросились целовать руку Лукьяна. Другие прикасались к его постели. Третьи обнимали Павла.
Валериан стоял в стороне и с грустью смотрел на эту сцену. Он был тоже потрясен, но
иначе: эта сцена казалась ему взрывом дикого фанатизма, бессмысленной тратой духовной
энергии, которая могла бы пойти на что-нибудь лучшее.
Со вздохом он ушел из комнаты.
В ту же ночь Лукьяна не стало.
Павел зашел на другой день в больницу, но ему сказали, что Лукьян уже в мертвецкой.
Фельдшер согласился проводить его к телу. Там он лежал на голом сосновом столе, рядом с
каким-то другим трупом, и миром и вечным спокойствием веяло от его холодного чела.
Его похоронили в ту же ночь, тайком, так как молва о нем уже начала распространяться по
городу, и начальство как духовное, так и светское, не желало дать повода его единоверцам и
любопытным собраться на похороны.
Глава XVII
Павел закладывал лошадь, собираясь в обратный путь, когда к нему прибежал Морковин,
испуганный и без шапки, и сказал, что его желают видеть два каких-то барина и что один из них
выглядит чиновником.
Павел оставил телегу и пошел в горницу, где его ждал Валериан с каким-то незнакомым
господином, который оказался приятелем Валериана, Трофимычем – письмоводителем
мирового судьи.
– Мы к вам вот зачем, – начал Валериан. – Мы думаем начать дело об убийстве Лукьяна, и я
пришел спросить, что вы на это скажете.
– Что ж, начинайте. Я готов, – сказал Павел. – Как вы думаете? – обратился он к
Морковину.
Тот замахал руками.
– Ничего не выйдет. Только себе беды наделаете,- сказал он.
– Вздор! – отвечал Валериан. – Во всяком случае, такого вопиющего дела так оставить
невозможно.
– Да что же вы против них поделаете, – Морковин стоял на своем. – Все это одна шайка. Вы
подадите жалобу прокурору, а так как это дело по духовному ведомству, он отошлет его в
консисторию, тому же Паисию. Говорю вам: ворон ворону глаза не выклюет. Только вам же
достанется.
– Это мы еще посмотрим! – воскликнул Валериан.
Его мнение превозмогло. Вдвоем с Павлом он набросал черновую прошения прокурору, в
котором излагались факты дела и требовалось его расследование.
Трофимыч взялся перебелить и "оформить" бумагу и прислать ее Валериану для подписи и
дальнейшего движения.
Валериан приехал в город на перекладных. Он охотно принял предложение молодого
штундиста подвезти его до усадьбы.
Они выехали в тот же день после обеда. День был ясный и солнечный. Жара только что
спала. С лугов поднимался белый дымок и, гонимый чуть заметным ветром, скользил по земле,
и тогда казалось, что узкие прозрачные паруса несутся по зеленым волнам. Дальняя роща
окутывалась свинцовой синевою и уже тонула в голубом пространстве, сливаясь с горизонтом.
Пыль улеглась. Павел распустил вожжи, предоставив лошади полную волю. Ему очень хотелось
поговорить со своим спутником по душе. Глухое подозрительное чувство, которое возбуждал в
нем этот "безбожник", сменилось за последние дни живой симпатией. Хотя Валериан ни разу не
заговаривал с ним о вере, Павел был убежден теперь, что он не может быть безбожником. У
ученых могут быть свои "слова", но он не сомневался, что Валериан верит по-своему, по-
ученому, и в душе сочувствует штундистам. Иначе – из-за чего бы ему принимать такое горячее
участие в их судьбе?
Павлу захотелось поделиться со своим спутником теми вестями, которые хоть несколько
утишали его скорбь по убитом учителе и друге. Он стал рассказывать ему о том, что видел и
слышал у своих единоверцев за последние дни: о новых обращениях, о растущем одушевлении