среди братьев и внимании среди православных.
– Даже в храмины идолопоклонников, в среду их прислужников проникает правда Божия,
как во дни царей римских, – закончил Павел.
– В самом деле? – с любопытством спросил Валериан.
Павел рассказал ему про одного из тюремных сторожей и про некоторых из старых
приятелей Морковина.
Валериан слушал внимательно, по-видимому с участием. Это еще более укрепило Павла в
его наивном предположении и придало ему смелости заговорить прямо.
– А что я вас хочу спросить, Валериан Николаевич, – начал он, смотря в сторону. – Вы не
осердитесь на меня: я это по простоте.
– Говорите, пожалуйста! Чего ж мне сердиться? – Валериан ободрил его.
– Как вы насчет веры понимаете, Валериан Николаевич? – проговорил Павел, оборачивая к
нему свое честное, серьезное лицо. – Я знаю, что про вас всякую всячину болтают, да я не верю
этому, как вот повидал вас ближе. Такой вы до простого народа добрый и жалостливый.
Всякому в нужде вы помочь готовы. И вот из-за Лукьяна нашего вы даже на неприятности
идете. Так как же, чтоб вы, пещась о телесных нуждах братии ваших по Христу, о душах их не
брегли?
– Да разве я не брегу? – с улыбкой возразил Валериан. – Чуть мне мало-мальски
умственный мужик или парень попадется – я ему сейчас книгу, другую в руки. Видали, может?
– Как же, видал, – отвечал Павел.- О хлебопашестве, да об уходе за скотом, о звездах там
небесных и гееннах всяких, либо историю о старинных временах.
– Есть и другие, которых вам не показывали, – засмеялся Валериан. – Да чем же вам и те не
нравятся: это все пища для ума, то есть для души.
– Конечно. Да ведь это все суета, – сказал Павел с откровенностью искреннего убеждения.
– Какая польза человеку и про звезды, и про зверей, и про людей разных знать, когда он не
познал Бога, все это сотворившего и живущего в его собственной душе? Вот это вы ему
откройте, и он вам спасибо скажет.
– О да, и еще как. Мало того: всяким добром засыпет. Попы это раньше нас с вами познали,
– проговорил Валериан.
Он не желал вступать в богословский спор и думал отделаться шуткой.
– Что о попах говорить, – сказал Павел серьезно. – Известно, что они только и думают, как
бы содрать с живого и с мертвого, а в Евангелии прямо сказано: что даром получили, то даром и
давайте, и ищущему у тебя рубашку отдай и кафтан.
Он заговорил о своей вере не как начетчик, а как простой мужик-общинник, которого
чистое евангельское учение поразило своей общественной стороной как религия братской
любви. Павел был сильно взволнован. Слова, когда-то сказанные ему матерью о том, что ему
следовало бы попробовать обратить молодого барчука, теперь мелькнули в его уме как наитие
свыше. В его воображении носился образ Лукьяна, и он искренне верил в эту минуту, что, как в
библейские времена, дух Лукьяна хоть частью перешел и на него.
Валериан невольно заслушался. Никогда не доводилось ему слышать такой речи от
простого крестьянина.
Павел, объяснивший это внимание по-своему, переходил между тем к богословию и
наступал на него с текстами и цитатами.
– Все, что вы до сих пор говорили насчет любви и братства, – правильно и хорошо. Этого
все хорошие люди хотят. Но к чему вы в это путаете все эти тексты да цитаты, всю эту
поповщину?
Павел вопросительно посмотрел на него, не понимая, как это одно без другого мыслимо.
– Ведь и церковники, как вы их называете, гонят и преследуют вас во имя того же Христа и
во имя того же Писания, – пояснил свою мысль Валериан. – Текст ведь какой угодно подобрать
можно.
Молодой штундист слушал эти речи с некоторым удивлением.
– Но ведь это не христиане гонения воздвигают, а идолослужители, прикрываясь именем
Христовым, – возразил он.
Валериан равнодушно кивнул головой.
– Так, так! А водворись ваша вера на место православия, поднимутся новые ревнители о
вере и учителя, которые вас станут звать идолопоклонниками и слугами мамоны, а вы их –
еретиками. И будете вы их гнать и стирать с лица земли для вящей славы Божией. Да и
церковникам достанется от вас, чтоб поскорей лезли в рай, – прибавил он с усмешкой.
Павел немного опешил. Об этой стороне дела он никогда не думал, и слова Валериана на
минуту выбили его из колеи. Но он вскоре оправился.
– Нет, – сказал он. – Поднимающий меч от меча и погибнет. Христос не велел никого
преследовать. Это все попы выдумали из корысти и злобы.
– Ну вот, и у вас попы выдумают, – заметил Валериан вполголоса, как бы про себя.
– Какие же у нас попы? – возразил Павел. – У нас нет попов. Лукьян разве поп был?
– О нет, – поспешно сказал Валериан. – Лукьян не был попом, и вы попом не будете. Вы
пока апостолы. Но ведь и православную-то церковь основали не попы, а апостолы. Так уж это
испокон века велось. Апостолы посеют, Петры да Павлы, Луки да Лукьяны. А потом приходят
отцы Василии да Паисии пожинать плоды. Таков уж, видно, предел людям положен, и ничего
против этого не поделаешь, – сказал Валериан, чтобы закончить разговор.
Но ни этих недомолвок, ни этого сдержанного тона душа его молодого спутника не могла
выдержать.
– Ну, так что же, по-вашему? – вскричал он. Валериан не тотчас ответил. Он колебался. Ему
жаль было разбивать стройное миросозерцание и нарушать душевный мир этого хорошего,
симпатичного парня. Но жаль ему было оставить такого способного и обещающего человека
топтаться в том, что он считал бесплодной поповщиной. Ломка не всегда значит разрушение. Из
разбросанных кирпичей может выстроиться новое, более прочное и лучшее здание. У Валериана
была своя "вера", и желание "совратить" в нее своего спутника взяло верх.
– По-моему,- сказал он,- самое лучшее – это похерить все это разом.
– Что – все? – спросил Павел строго.
– Да все вот это.
Он хлопнул рукою по сумке книг, которую Павел всегда возил с собою.
Павел посмотрел на него с видом скорее сострадания, чем укоризны.
– Переложатся небо и земля, – сказал он, – а не переложится единое из слов Божиих. Все
тут разрешено. Все предусмотрено и предугадано от древнейших времен и даже до днесь. Не
поверите, – с добродушной наивностью обратился он к Валериану, – иногда диву даешься.
Случится что-нибудь: думаешь – что! – а смотришь, об этом пророк духом провидел, и есть об
этом где-нибудь в Писании. Поискать только да понять нужно.
Валериан улыбнулся:
– Этак много пророчеств найти можно, где угодно.
– Есть и прямые пророчества, ясные.
– Да вот, как Лукьянове на ваш счет. Помните, он предсказал ведь вам, что вы тоже умрете
от рук гонителей. Это очень возможно и вероятно. Я бы мог предсказать вам то же, если б вы
спросили. И если это сбудется, то разве я от этого пророком буду?
Валериан говорил так просто и с таким убеждением, что Павел немного поддался.
– Я – что! – сказал он. – Разве я могу ждать о себе пророчеств. О другом было и
исполнилось.
– А больше было так, что сначала исполнилось, а потом напророчествовано, – сказал
Валериан с улыбкой.
– Как же это может быть? – удивился Павел. – Ведь апостолы…
– А почем вы знаете, что апостолы писали то, что им приписано?
Удивление и любопытство Павла росли с каждой минутой.
– Как так? – спросил он. – Не понимаю.
– Дайте-ка мне евангелие, – сказал Валериан.- Я вам что-то покажу.
Павел развязал мешок и с улыбкой подал ему евангелие.
Они давно уже ехали шагом: умный коник, по-видимому, заслушался богословского
диспута и сообразил, что в такое время покойнее плестись потише.
Валериан читал когда-то Штрауса и помнил некоторые из убийственных сопоставлений,
которыми немецкий экзегетик колеблет историческую подлинность евангельского
повествования. В свое время, читая книгу, Валериан проверял цитаты и теперь знал, где искать
нужные места.
– Ну вот, смотрите, – сказал он, указывая на повесть о немоте Захария, отца Иоанна
Крестителя. – Тут говорится, что, онемев, Захария продолжал служение во храме. Ну хорошо. А
нет ли у вас Ветхого Завета?
У Павла в сумке оказался славянский экземпляр Ветхого Завета.
– А теперь смотрите, – сказал Валериан, открывая то место Второзакония, где говорится,
что ни один левит, имеющий телесный недостаток, не может служить в храме Иеговы.
– Ну так что же? – спросил Павел, не догадываясь, к чему Валериан клонит речь.
– Как что! – воскликнул Валериан. – Если левит не мог служить с телесным недостатком,
значит Захария не мог продолжать служения во храме. Значит, то, что об этом написано,
выдумано кем-нибудь, кто не знал даже еврейского закона.
– Вишь ты! – воскликнул Павел, пораженный сопоставлением, как каким-то удивительно
неожиданным и ловким фокусом.
Он знал на память первое место из указанных Валерианом и читал несколько раз второе.
Теперь его удивляло, как это он мог ничего не заметить. Он упрекал себя в невнимании и очень
огорчался этим, так как был уверен, что, заметь он противоречие раньше, он нашел бы ему
объяснение и не дал бы этому безбожнику даже временного торжества.
– А это как, по-вашему? – продолжал Валериан. – Вот две родословные того же Христа, и
обе с середины совершенно разные. Которая-нибудь да не подлинная, коли не обе. А вот видите
ли это евангелие?
Он отделил евангелие от Иоанна и держал его между пальцами.
– Вы ведь знакомы с ним? Павел молча кивнул головою.
Он зачитывался им и знал его на память. Оно было его любимое.
– Ну так могу вам сказать, – продолжал Валериан, – что ученые люди теперь признают его
неподлинным от начала до конца – не Иоанновым, значит.