– Как не Иоанновым? – вскричал Павел. – Чье же оно? Матвеево, что ли?
– Чье оно – неизвестно, – отвечал Валериан. – Но несомненно, что, оно составлено чуть ли
не лет сто после смерти апостола и что он так же мало прикосновенен к его Писанию, как и мы
с вами. Хотите, объясню почему.
– Не нужно, – сказал Павел таким тоном, что Валериан пожалел, что зашел сразу так
далеко.
Он захотел загладить свою ошибку и, бросив богословие, – то, что он называл поповщиной,
– заговорил о той общественной стороне евангельского учения, на которой они сходились с
Павлом.
Но Павел его уже не слушал. Понемногу в нем поднималось против спутника чувство
злобы, переходившее в глухую жгучую ненависть. Валериановы доводы не произвели на него
никакого впечатления; так по крайней мере он думал в эту минуту. Но ему неприятно было их
слушать, еще неприятнее не знать, что на них возразить.
И злоба закипала у него, и Валериан представлялся ему человеком, который для своей
забавы издевается над самыми святыми вещами, злоупотребляя дарами духа – умом и наукою, –
грех, который, по Писанию, не простится ни в сей век, ни в будущий.
Павел угрюмо молчал или отвечал сухо, односложно.
Валериан вскоре заметил резкую перемену в своем спутнике, и ему стало досадно на себя,
зачем он так с ним увлекся, зачем причислил его только что к породе апостолов.
"Поповская душонка, не способная ничего понимать вне своего узкого догмата", – думал
он.
Ему противно было самое его общество.
– Остановитесь, пожалуйста, – сказал он, когда они проезжали мимо одного поселка. – Мне
здесь к одному знакомому мужику зайти нужно. Я уж сам потом до дому доберусь.
Павел не предложил ему подождать его.
Валериан соскочил с повозки и, напевая какую-то бодрую песенку, быстро зашагал по
жнитву прямиками, направляясь к небольшой, довольно бедной избе, стоявшей несколько
поодаль.
Павел подобрал вожжи, ударил кнутом коня и покатил крупной рысью.
Глава XVIII
Ульяна очень обрадовалась сыну. Она не ожидала его так скоро и все время тревожилась,
как бы с ним самим чего не случилось: его могли ни за что ни про что схватить, как штундиста,
Лукьянова помощника и близкого ему человека, и засадить на неопределенное время в острог.
Она даже ловила себя на недоброжелательных чувствах к Лукьяну, когда представляла себе, что
попался ее сын. Увидавши Павла целым и невредимым, она почувствовала двойное участие к
судьбе их общего учителя.
– Ну, что он? – воскликнула она, устремляя на сына тревожный взгляд.
Павел махнул рукой.
– Ох, горе, горе нам всем, – сказал он. – Помер Лукьян-то наш мученической смертью.
Ульяна как стояла, так и залилась слезами.
"Господи, а я-то, а я-то!…" – вспоминала она.
Павел стал тихо рассказывать, как все это случилось. Он рассказал, как видел его почти
перед смертью и как Лукьян попрощался с ним и отошел мирно, подобно святым, про которых
пишут в книжках. Но он не повторил последнего трогательного предсказания учителя. Ему
стало совестно, и к тому же – зачем пугать мать?
"Может, ничего этого и не будет и он это так сбрендил", – шепнул ему в ухо какой-то
лукавый голос, от которого Павел вздрогнул и оборвал речь на полуслове: ему казалось, что это
кто-то другой, нечистый, говорит в нем.
– Что с тобой? – спросила мать, поднимая голову.
– Так, ничего, – отвечал Павел.
Но он не продолжал более рассказа.
– От Федоровны, ключницы, я слыхала, что молодой барин поехал в город хлопотать за
Лукьяна. Очень меня это утешило, – сказала Ульяна.
– Да, я встретился с ним, – неохотно проговорил Павел. – Он помог мне с Лукьяном
повидаться.
– Дай ему Бог всего за это, – набожно проговорила _ Ульяна.
Павел угрюмо молчал.
Мать успела оправиться и стала снова спрашивать его о Лукьяне. Слушая его, она
несколько раз утирала слезу.
– Да, – с горечью закончил Павел. – Остались мы все, как стадо без пастыря.
– Бог не оставит, – сказала она сдержанно. "Павлу быть выбрану, потому – после Лукьяна
он первый", – мелькнуло у нее в голове.
Видеть сына во главе своей общины и затем всего союза было мечтой ее жизни, перед
которой смолкал даже материнский страх за его безопасность. Несмотря на искреннюю печаль
по Лукьяне, ее материнское честолюбие зашевелилось в ней вместе с опасением, как бы Павел
по своей скромности не испортил собственного дела.
Она заговорила сама о трудном времени, которое предстоит пережить их общине, о
возможности гонений.
– Попы нас теперь не оставят, раз напали на след,- сказала она. – Убивши пастыря, захотят
рассеять и стадо. Нужно нам стоять крепко и блюсти и пещись, чтобы у нас было кому постоять
за правую веру и делом и словом; чтобы был такой, кто искушен в Писании и тверд и мог бы
других укрепить и козни и прелести вражьи разгадать и обнаружить. Тебя теперь выберут, –
сказала она, – так будь готов. Ты один можешь заместить Лукьяна и приять его служение.
Она сказала это совершенно просто, как вещь, которая сама собой разумеется. Но Павла эти
слова почему-то взорвали.
– Матушка, – вскричал он, – если вы мне это еще раз скажете, я уйду из дому – и только вы
меня и видели!
– Что с тобой, голубчик? – удивилась мать. – Чем я тебя огорчила?
– Еще не остыло тело его во гробе, а мы уже тянемся: кто будет первый между нами?
– Да разве я что? – оправдывалась Ульяна. – Я только говорю тебе то, что завтра все скажут.
– Матушка!
– Ну не буду, не буду. Бог с тобой.
После ужина Ульяна не пошла оповещать братию, как собиралась, решивши, что успеется
завтра: скверные вести на замок запирай, а хорошие за дверь посылай. Она видела, что сыну не
по себе, что с ним что-то неладное, и ей хотелось остаться дома.
Павел ушел в свою светелку, служившую вместе и молельней, и зажег маленькую
керосиновую лампочку, которая осветила небольшой стол, скамейку и полку книг в темных
переплетах – его сокровище, источник утешения в скорби и бодрости в испытании.
Он вспомнил предерзостные слова Валериана относительно одного из Евангелий и нарочно
открыл именно это.
"Был болен некий Лазарь из Вифании, из селения, где жили Мария и Марфа, сестра ее…", –
начал он.
Сколько раз перечитывал он этот рассказ, умиляясь и торжествуя. Он набожно углубился в
него сегодня.
"А что если это все неправда и это все кем-то после написано?" – шепнул ему какой-то
жидкий, противный голос.
– С нами крестная сила! – в ужасе прошептал Павел.
Он осмотрелся: его нисколько бы не удивило, если бы за его спиной оказалась рогатая,
черная, гримасничающая рожа самого сатаны.
Но в комнате никого не было, кроме черного кота, который сидел на столе, насупротив,
устремив свои зеленые внимательные глаза на своего хозяина.
Павел строго на него посмотрел, однако не прогнал: он был слишком развит, чтобы верить
мужицким суевериям и заподозрить своего Ваську в сношениях с нечистым. Он снова принялся
за чтение. Но рассказ Писания утратил свою волшебную силу. Он уже не воображал себя в
Вифании у ног спасителя плачущим его слезами, умиляющимся его добротою и ликующим
вместе с верными учениками при его победе над смертью и безверием. Он читал слова, которые
скользили по его мозгу, не проникая ему в сердце.
"А что, если все это неправда?" – раздался, в его душе убийственный, леденящий вопрос –
на этот раз громко и внятно.
Яд сомнения был впущен в его сердце, и он не мог и не умел его вытравить. Он отодвинул
дрожащей рукой дотоле всемогущую книгу.
– Господи, что же это такое? – в ужасе воскликнул он.
В душе его все помутилось.
Слова Валериана, которые, ему казалось, он пропустил мимо ушей, не прошли для него
бесследно. Верил ли он им теперь больше, чем там, по дороге, – он не мог бы сказать. Он знал
только, что он не может, как тогда, отмахнуться от них. Они засели в его мозгу, они нарушили
гармонию его внутреннего мира, разбили его душевное спокойствие. Он умел только верить, и
он верил просто, по-детски каждой строчке Писания, как прямому слову Божию. Сомневаться в
их правдивости было для него так же невозможно, как усомниться в свете солнца, в твердости
земли. Теперь он испытывал весь ужас дикаря, видящего, как вдруг померк диск солнца, или
чувствующего, что под его ногами дрожит и трясется земля. Если можно усомниться в едином
слове Писания, то ничто после этого не прочно.
Голова шла у него кругом. Не знакомый с бурями сомнения, он оробел от первого их
приступа и впал в малодушие. Он считал свою веру погибшей безвозвратно. Мысли, которые
прежде показались бы ему просто безумием, теперь назойливо лезли ему в голову, и он не умел
их прогнать. Они были до того дики, до того не похожи на его собственные всегдашние мысли,
что он ни на минуту не сомневался, что им овладел сатана; и он в отчаянии не видел, как
освободиться от его власти.
"Уж не сам ли диавол в образе молодого барчука ехал со мной дорогою?" – мелькнуло в его
раздраженном мозгу. Простой человек не мог так его испортить.
Холодный пот выступил у него на лбу.
– Господи, спаси и помилуй и отжени лукавого! – вскричал он, падая на колени и
простирая вверх руки.
В эту минуту за его спиной раздался раздирательный крик, похожий на плач ребенка.
Павел задрожал и обернулся: кот Васька, встревоженный его волнением, отчаянно
замяукал.
Павел с ожесточением швырнул в него полотенцем, которое первое попалось ему под руку,
и выгнал его вон. Ему показалось, что ему как-то полегчало. Он снова принялся за книгу.