Некоторое время все шло хорошо. Но вот ему попалось: "Сын Давидов", и тотчас же точно
какая-то пружина привела в движение его мысли и заставила их прыгать в мозгу, заскакивая и
забегая друг за друга.
"Сын Давидов! Но ведь только Иосиф был из племени Давидова, и он не был его сыном, –
при чем же тут царь Давид?"
Слова звучали такой насмешкой, что Павлу почудилось, будто кто-то тихо хохочет у него
над ухом. Это ядовитое замечание мог сделать только сам нечистый, потому что об этом
вопросе с Валерианом они не говорили.
Павел встал. Ему было душно; голова горела. В горле у него пересохло, как после долгого
пути по знойной дороге. Он пошел на кухню, чтобы выпить чего-нибудь.
Ульяна давно потушила огонь, но она не спала, прислушиваясь. Ей хотелось зайти к сыну,
но она боялась, как бы не помешать ему. Заслышав его шаги, она окликнула его:
– Павел, это ты? Не спится? Здоров ли ты, родной мой?
Спичка чиркнула в темноте. Ульяна зажгла каганец и, накинув платок на плечи, подошла к
нему.
– Что с тобой? На тебе лица нет! – воскликнула она с испугом.
Павел решил во всем признаться ей. Путаясь и перебивая самого себя, он стал рассказывать
о молодом барчуке, о том, как они встретились, как он зашел к Морковину и как они поехали
вместе; как они разговорились о Писании.
– Ну так что же? – спросила Ульяна, не понимая, что из этого могло выйти для Павла.
Павел хотел рассказать все, о чем они говорили по дороге. Но язык пристал у него к
гортани.
По тону голоса, по выражению лица матери он почувствовал, что она решительно ничего не
понимает. Ульяна не спускала с него глаз. Для нее было несомненно, что Павел заболел.
– Иди, голубчик, усни. Завтра пройдет.
Павел послушался и пошел спать. Но наваждение не прошло, а ушло вглубь.
Глава XIX
Братья собрались на торжественное и печальное моленье, чтобы почтить память своего
первого учителя и мученика. Собрались все, старые и малые. Когда Павел с матерью вошли в
комнату, там была уже толпа. Он хотел было сесть у входа, но толпа расступилась перед ними,
открыв дорогу до самого стола, за которым сидели чтецы. Пришлось пройти вперед и сесть с
ними рядом. Ему предложили читать и вести службу. Но он покачал отрицательно головой, и
его оставили: все понимали, что, как самый близкий друг покойника, он должен всех сильнее
чувствовать его потерю. Службу повел старик Кондратий, не красноречивый, но умный,
толковый человек, хорошо знакомый с Писанием.
Сперва пропели псалом; и потом Кондратий открыл Новый Завет и начал:
– "И слово Божие росло, и число учеников весьма умножилось в Иерусалиме; и из
священников очень многие покорились вере".
В комнате воцарилась мертвая тишина. Под впечатлением только что полученного известия
евангельское повествование получило особое значение. Случаи были так похожи, что казалось,
будто дело идет не о Стефане-диаконе, а об их собственном учителе и первом мученике
Лукьяне. Гонители Иудеи – это были церковники; фарисеи и книжники – попы и чиновники,
которые, не в силах будучи одолеть их учителя словом, схватили и убили его в тюрьме.
Бабы начали всхлипывать. Наклонив голову над столом, Павел плакал тихими,
облегчающими слезами. Светлый и человеческий образ Лукьяна заслонил на минуту все его
сомнения и огорчения.
Кондратий продолжал между тем читать, ничего не пропуская. Длинная и скучная
историческая вставка в речь Стефана несколько успокоила собрание. Всхлипывания утихли.
Вздохи стали реже. Все слушали внимательно и терпеливо. Но вот трагическая развязка
приближается. Стефан кончил свою речь. Но это не Стефан – это об их Лукьяне пишет апостол.
Вот он грозно обличает своих судей в жестокости сердца, в противлении святому духу, в
избиении пророков, свидетельствовавших до него. И они уязвлены в самое сердце и скрежещут
на него зубами. У всех в воображении носится не еврейский синедрион в Иерусалиме, а русская
комната с зеленым столом и русскими чиновниками и попами, перед которыми стоит их брат и
учитель. Лица побледнели. Несколько человек вытирали дрожащей рукой выступивший на лбу
пот. Стоны и вздохи раздались снова. В тесно набитой комнате чувствовалось жгучее
напряжение, точно вся драма происходила перед глазами этой толпы. Неистовые судьи и
палачи, заткнув уши, бросаются с каменьями на исповедника.
Голос чтеца дрогнул.
– Убили, убили нашего родимого! – вскричала Анисья.
Раздались крики и плач. Сдержанное волнение вырвалось наружу. Кондратий смутился. Он
хотел избежать истерии, которой штундисты не любят на своих собраниях. Встав с своего
места, он начал что-то говорить. Но за общим шумом его голоса нельзя было расслышать. –
Песнь шестую, – сказал он своим соседям, открывая книжку гимнов. Он запел сам. Человека два
подхватили. Понемногу к ним присоединились несколько других. Пение размягчило собрание.
Волнение улеглось, и печаль утратила резкую шумливую форму. Вскоре пение стало стройным,
трогательным. Когда оно кончилось, все пришло в нормальное состояние.
Теперь надлежало говорить проповедь. Все глаза устремились на Павла. Он чувствовал, что
ему следует сказать слово в день моления за покойника. Но он не мог говорить. Тогда
Кондратий встал сам.
– Братья, – сказал он, – нашего учителя, что был нам отцом и братом, нет более в живых.
Другого такого нам не найти уже. Но не надлежит стаду оставаться без пастыря. Нужно нам
выбрать из себя заместителя ему. Мы уже говорили об этом с братьями, и мнится мне, что мы
единые в мыслях. Один есть между нами такой. Он млад годами, но Бог умудрил его духом
своим не по летам. Покойный учитель наш, царство ему небесное, его первым призвал. И ему
же довелось принять его последнее наставление и волю.
– Верно, Павла! Никого, как Павла, – проговорило несколько голосов в толпе.
Павел сделал движение. Но Кондрат еще не кончил.
– Кому дух внушает выбрать Павла, поднимите правую руку.
Все руки поднялись.
– Кому против?
Против выбора никого не было.
– Брат Павел, – сказал Кондратий, возвышая голос и обращаясь к нему прямо. – Тебя
выбирает братия, мир. Младший из нас, будь нам старшим братом и наставником. Пусть дух
Лукьяна перейдет на тебя, как дух Ильин на Елисея, и наставит тебя на всех путях твоих. Вот
книги. Вот причастная чаша. Вручает их тебе мир.
Он достал с полки деревянную простую чашу и поставил ее на стол.
Павел не смотрел на него. Он встал. Лицо его было бледно. Он предвидел возможность
выбора, но до последней минуты надеялся, что выберут Кондратия, который, хотя
присоединился к общине недавно, был старше его годами. В его теперешнем настроении выбор
братии был для него тяжелым испытанием. Все смотрели на него и ждали. Теперь не говорить
было нельзя. Он сделал над собою усилие, стараясь собраться с мыслями. Но что скажет он?
– Братья, – проговорил он с трудом… Глаза его потухли, голос звучал как-то дико.
В собрании произошло некоторое смущение. В задних рядах некоторые поднялись, чтобы
посмотреть, в чем дело.
– Братья, – повторил Павел более твердым голосом, стараясь побороть свое волнение. –
Спасибо вам за всю вашу доброту. Жизни не пожалел бы я, чтобы отблагодарить вас. А выбора
вашего принять не могу. Выберите другого.
Голос его упал, и он прибавил:
– Не знаю, захотели ли бы вы иметь меня братом… Последние слова вырвались у него
невольно, как стон отчаяния. Их расслышали только Ульяна да Кондратий, которые были одна –
по правую, другой – по левую его руку. Собрание не слышало их, но и того, что Павел сказал
громко, было достаточно, чтобы произвести среди братии замешательство и недоумение. По
тому, как Павел произнес свой отказ, было ясно, что это не выражение обычной в этих случаях
скромности. Никто не решился его уговаривать, до такой степени было очевидно, что это было
бы некстати. Что же мог значить этот непонятный и решительный отказ? Братья стали
переглядываться и перешептываться.
– Как же быть? Кого выбрать?
– Братья, – сказал Кондратий, – отложим это дело. Бог просветит и научит нас всех.
Надумаемся мы, и Павел пусть подумает. Пути Господни неисповедимы, и он посылает на нас
всякие испытания.
Никто не возражал, и собрание молча разошлось.
Глава XX
Для Павла наступили самые тяжелые дни. Недоумение, вызванное его отказом, скоро
прошло. Начались пересуды и догадки, которые сперва были совершенно фантастические. Одни
говорили, что Павел открыл, что он нечаянно совершил преступление и оттого стал такой
унылый и отказался от старшинства. Другие утверждали за достоверное, что он зачитался
Писанием и, занесшись умом, замышляет основать какую-то новую веру. Потом догадки
переменились, и толки стали назойливее, получив некоторое фактическое основание.
Не будучи в состоянии справиться с мучившими его сомнениями, Павел пришел к
несчастной мысли обратиться к отцу Василию, как единственному ученому в вере человеку, от
которого он надеялся получить разъяснение. Утром, когда он знал, что отец Василий должен
быть дома, Павел зашел к нему с малым приношением, которое оставил на кухне. Отец Василий
удивился его приходу, однако принял его радушно и даже усадил на стул: он не был спесив и
держал себя просто. За это прихожане многое прощали ему.
– Ну, что тебе? – спросил он.
– Вот, батюшка, – начал Павел, – я хотел вас спросить насчет одной вещи. Встретился я с
одним человеком ученым, и он мне насчет Иоаннова Евангелия сказал, будто ученые люди