от нее ушел. Он стал совсем не такой, а какой-то большой, сильный, смелый, которому все
почему-то уступают первое место.
Павел говорил о том, что неверно называют их веру новою.
– Из всех вер наша самая старая, – сказал он, – потому что начиналась она, когда Христос
по земле ходил, и в том наша вера и есть, чтобы Христово учение нам познать и воочию, как бы
апостолы, видеть сподобиться.
– Ишь чего захотел! – проговорил отец Василий вполголоса, чем вызвал легкое хихикание
со стороны своих соседей.
Павел обернулся в их сторону.
– Истинно говорю вам, если уверуете в Христа, все это вам переложится.
Смех мгновенно прекратился. Слова молодого штундиста звучали такой искренностью, что
приковывали внимание всех. Даже в глазах отца Василия заиграло любопытство.
– Братья, христиане мы зовемся, и Христом мы живы. Что бы мы были без него? Он,
спаситель наш, оставил небесные чертоги, и Бог, царь всего, воплотился, на землю пришел, стал
простым человеком, чтоб словом своим нас обучить и наставить, как детей своих, с кротостью и
терпением. Апостолов собрал он к себе и поучал их, как любить друг друга и служить
человекам. Денно и нощно поучал он их, чтобы они нас потом обучить могли. Из-за нас
сподобил их Христос видеть лицо свое, и свои речи святые слушать, и пил, и ел с ними. Видели
они его, и они, и жены некие слушали его денно и нощно. И прощал он их и не взыскивал, что
не разумели они его. Потому – простые они были люди, рыбаки, плотники, сказать к примеру –
мужики, как мы, грешные.
Павел на минуту приостановился для большей вразумительности, обводя своих слушателей
глазами.
– Вишь ты! – раздалось где-то удивленное и на этот раз сочувственное восклицание.
Этого попы никогда не говорили своей пастве. Павел успел вполне овладеть вниманием и
сочувствием своих слушателей.
– Да, братья, – повторил он, – простые они были люди, как мы, неученые. Потом они уже
уразумели все, когда им свыше то послано было. А тогда не понимали, кто с ними и какое им от
Бога счастье. И огорчили они его неразумением, и когда он предан был в руки врагов, они все
изменили ему, и бросили его, и разбежались, и отреклись от него. Нет чтобы пойти вместе с
ним и сказать: "Вот мы тут все", и помереть на глазах его с радостью.
Голос его оборвался от волнения. В глубокой тишине по церкви пронесся вздох Гали.
"Ах, как хорошо было бы жить тогда! – мелькнуло у нее в голове. – Я бы не убежала".
Она была глубоко растрогана. Все, что Павел говорил, она давно слыхала и заучивала в
школе. Но теперь это казалось чем-то совершенно живым, чего она никогда не подозревала. И
ей хотелось слушать еще и еще, без конца.
– И схватили его, всеми покинутого, – продолжал Павел, – и стали его мучить и на смерть
повели. О братья, велика эта любовь! Кто, к примеру, из-за сына родного, или отца, или матери
даст себе руку отрубить, глаз выколоть, палец один отрезать? А он для нас всего себя на
мученье отдал. Он, царь неба и земли! Единым словом мог свести к себе легион ангелов, он дал
себя пригвоздить к кресту, и рвали гвозди его тело, и жажда палила его, и он мучился и терпел,
он – царь неба и земли!
В церкви раздались тяжелые вздохи. Как это все было ужасно! Глубокое чувство оратора
передалось слушателям, которым казалось, что они видят перед собой пригвожденного к кресту
страдальца.
– А для чего все это было? – продолжал Павел, возвышая голос, чтобы покрыть эти звуки
скорби. – Для чего он, спаситель наш, мучился? Для того, чтобы избавить нас от греха, всех нас,
что вот тут стоим, малых и больших, и тех, что после нас будут и что были перед нами. И это
еще не все, братья, что он сделал, – воскликнул Павел ликующим голосом. – Больше того он
сделал для нас! Мало того, что он нам евангелие послал, где все сказано, как нам жить. Он сам
среди нас остался. Веруйте только, и он невидимо с вами. Он тут, среди нас, невидимо
присутствует теперь, как мы вот собрались во имя его, он, тот самый, что распинался за нас в
Иерусалиме. И всякому доступ к нему есть. Захоти только протянуться к нему рука, и он
возьмет и поведет, будь ты мудрый, как царь Соломон, или темный, простой человек, первый
владыка или последний нищий, праведник или последний грешник и злодей, – мужик, баба,
девка простая – всех он зовет, всех примет, как детей дорогих. Всем он протягивает свои
объятия, иди только, познай его в сердце своем, возлюби его, как он тебя любит, не противься
ему, не будь ему чужанином, и он будет с тобою невидимо, как был видимо с учениками. И
сойдут небеса в твою душу и любовь неизреченна, и райские голоса ты услышишь в душе своей,
и, на земле будучи, узнаешь ты радости небесные, когда праведные Бога узрят.
Радостный гул пробежал по толпе. Она теперь верила каждому слову оратора и с трепетом
и надеждой ждала от него нового откровения.
– О братья и сестры любезные, – воскликнул Павел с растущим волнением, – не учить я вас
мню. Я – как ребенок, которого бы царь, владыка земной, поманил в свой золотой чертог, и
показал ему все дива, и отпустил потом, и велел всем рассказать. Приходите! всем место
уготовано. Ворота открыты. Сам хозяин стоит там и зовет нас. Идите прямо. Не взывайте к
святым, чтобы заступились и слово за вас замолвили. Зачем? Это у земных владык нужны
заступники, чтоб попросили за вас. А зачем они, когда он, царь наш, он тут с нами всегда и
вовеки всюду? И ко всякому преклонит он ухо свое. Зачем храмы? Зачем ему все это? Вас
возлюбил он, души ваши ищет он. Их несите ему в дар, и никого не оттолкнет он.
Он замолчал.
Где-то в углу раздались рыдания.
То всхлипывала Ярина, прижавшись к плечу своей подруги.
Галя не плакала. Она стояла бледная, потрясенная, не будучи в состоянии сама понять, что
в ней происходило. Одно она знала твердо и чувствовала всем своим существом, что теперь для
нее начинается что-то новое, что старое для нее умерло, и вернуться к нему для нее
невозможно. Павел открыл ей и ее саму, и себя, и новый мир нового Бога, живого, близкого,
которого она до того не знала. Вернуться к старой жизни и к прежнему, казенному, чужому
Богу она не могла, потому что их уже для нее не было.
Она стояла точно в оцепенении, и с нею вся толпа, которая не шевелилась, не думала
расходиться, точно ожидая чего-то, собираясь к чему-то и не находя решимости.
– Что это, – раздался резким диссонансом чей-то голос с амвона, – церковь православная
или еретическая молельня?
То говорил Паисий, который только что вышел из ризницы и застал конец речи Павла.
Все встрепенулись, точно пробужденные от сна. Отец Василий растерянно извинялся,
объясняя, что он разрешил, что ничего из этого худого не будет, что он, Паисий, и не таких
сокрушит…
Паисий даже не смотрел на него и молча, с нахмуренным лицом обводил глазами толпу,
догадываясь по ее виду, какое сильное впечатление произвели слова еретика. Он был так зол,
что не обратил внимания, что генерал подходил к нему с явным намерением заговорить. Он
спустился с амвона и направился прямо к Павлу, перерезывая толпу, которая расступилась
перед ним, давая ему дорогу.
Штундисты стояли тесной кучкой особо. Павел был впереди. Паисий подошел к нему
совсем близко и с минуту пронизывал его упорным, ненавистным взглядом.
– Молодец, молодец, – сказал он громким шепотом. – Годишься в попы. Может, прямо
архиереем тебя поставить?
Павел ничего не ответил. В белесоватых глазах Паисия вспыхивал и разгорался зловещий
огонек.
– В храме против церкви и владык земных народ подстрекать! А знаешь, что за это бывает?
– продолжал он тем же сдержанным шепотом.
– Не думал я об этом и думать не буду. Делайте что хотите со мной. Богу надлежит
повиноваться больше, чем людям.
– Так. Слыхал я уж эти самые слова от одного вашего. Лукьяном прозывался. Теплый был
человек. Эй, где старшина?
Старшина Савелий продрался сквозь толпу и предстал пред грозные очи маленького
попика.
– Распорядись задержать его впредь до вызова его в город, – приказал он.
Староста кивнул головой сотскому, и они вдвоем подошли к Павлу, машинально сняв с себя
кушаки. Павел протянул им руки.
– Вяжите! – сказал он.
– В церкви! – вскричал Валериан, протискиваясь вперед.- Батюшка, как вы допускаете
такое поругание? – обратился он к Паисию.
– Не надо. На паперти свяжете, дураки! – сказал Паисий.
Но в это время в толпе произошло какое-то неожиданное движение. Народ сразу быстро
повалил толпою к выходу, увлекая с собою и Валериана и Паисия с его двумя подручными.
Павел, не желая дать виду, что он бежит, отступил к стенке и был совершенно оттиснут в
задний угол.
Повернувшись направо, он вдруг заметил, как к нему пробиралась сквозь напиравшую
толпу Галя, бледная, с решительным, как будто суровым лицом, – точь-в-точь какою он видел ее
во сне.
– Павел! – прошептала она, когда они очутились близко. – Возьми и меня с собой. Куда ты,
туда и я! Возьмешь?
Вместо ответа Павел взял ее за обе руки и поднял кверху полные слез благодарные глаза,
шепча что-то губами.
Глава XXIV
То, что привело в такое волнение книшан и выгнало их всех мигом из церкви, был легкий
дымок, поднимавшийся из избы старика Шилы. Если б он показался ранним утром, то его
можно было бы принять в первую минуту за дым от наваленных в печку сырых дров. Но к
обедне все печи давно были вытоплены и прикрыты, пуская из труб лишь прозрачную струю
горячего воздуха. Да и не таковский был мужик Охрим Шило, чтобы топить сырыми дровами.