Поэтому церковный сторож Семен, прозванный за свою долговязую фигуру и глубокомыслие
аистом, очень удивился, заметив первым синий, понемногу растущий столб дыма над избой
Шилы. Он стоял на паперти в ожидании выхода господ, которых его обязанностью было
подсаживать в экипаж. Задумчиво направился он в церковь, как вдруг он вспомнил, что только
что ясно видел на синем фоне неба обе трубы Шилиной избы и что дым шел не оттуда.
Он проворно сбежал с паперти и отошел несколько шагов, чтобы лучше рассмотреть. Так и
есть. Дым валил не из трубы, а прямо из крыши одной из служб, расположенных позади избы.
Никаких сомнений не могло быть больше. Но, как человек, привыкший блюсти благолепие
храма, Семен не поднял тревоги, а пошел разыскивать старика Шилу, которому и сообщил
вполголоса, нагнувшись к его уху, что у него пожар.
Старик вскрикнул и бросился вон из церкви. За ним из любопытства вышло еще несколько
человек мужчин и женщин. На паперти раздались крик и стоны: пожар в деревне никогда не
ограничивается одной избой. Народ повалил валом из церкви и бросился бежать на пожар.
Деревня Книши тянулась тупым углом вдоль берега реки, делясь на две почти равные
половины церковью, которая стояла почти у самой верхушки излучины.
Пожар начался в амбаре Охрима, стоявшем в глубине двора, шагах в тридцати от избы, где в
ту пору не было ни души. Все от мала до велика ушли в церковь. Дед Спиридон, его сосед,
потерявший счет годам, уверял, что он видел, как оттуда выбежал юродивый Авдюшка. Но по
старости он не мог припомнить, было ли это до того, как у Шила вспыхнул амбар, или после. Во
всяком случае, поджог был тут несомненно, и это никого не удивило, так как у Шила было
много врагов. Бегущая толпа видела издали, как густой дым валил из крыши сарая, прямо из
темной соломы, которая еще оставалась целою, и быстрыми, погоняющими друг друга клубами
несся гигантскою колонною вверх. Потом вдруг дым прекратился, воздух очистился, точно
пожар лукаво притих, и в это самое мгновение солома провалилась, и коротенький желтый сноп
пламени выскочил наружу. Народ подбегал уже к дому. Крик отчаяния раздался в толпе.
Маленький огненный сноп, точно понатужившись, вдруг поднялся громадным огненным
языком к самому небу и, не найдя добычи, изогнулся и лизнул крышу, которая вдруг запылала
разом. Изнутри сарая раздавались рев и мычание обезумевшей скотины.
Старик Шило бросился к воротам, стараясь отодвинуть засов. Но от волнения руки его
дрожали, и засов не поддавался. Валериан подбежал к нему с подобранным на дворе поленом и
одним ударом вышиб клин. Ворота распахнулись и оттуда, в клубах синего дыма, шарахнулись
овцы, сбивши с ног его и самого хозяина. Народ бросился в сарай, где металась привязанная к
яслям крупная скотина. Крыша во многих местах уже продырявилась, и мелкие соломенные
искры сыпались сверху. Накинувши свитки на голову, несколько парней, в том числе и Павел,
стали отвязывать недоуздки. Но обезумевшая скотина упиралась, ревела и, дрожа всем телом,
боялась покинуть знакомые места. Только когда сам Шило, поднявшись с земли, вошёл в сарай,
скотину кое-как удалось вытащить. Связав недоуздки, Шило передал их Панасу, который вывел
скотину во двор и так и стоял с одурелым лицом, смотря на пожар, истреблявший отцово
имущество. Пара коней вырвалась у него из рук и забегала по двору.
– Чего стоишь? – крикнул ему Павел. – Угони скотину в поле. Того и гляди народ
перетопчет.
Панас машинально повиновался и погнал скотину вон к лесу, куда не мог достичь огонь.
Двор очистился.
Валериан с несколькими мужиками взлез между тем на крышу избы, которой огонь еще не
коснулся. Он надеялся спасти избу. Снизу им подали вилы, грабли, топоры, и они быстро стали
снимать солому, сваливая ее на южную сторону, за стенку, укрытую от огня. Между тем народ
вместе с хозяином, который успел прийти в себя, выносил из избы иконы в серебряных оправах,
сундуки и всякую ценную рухлядь.
– Иконы берите! Берите иконы! – раздалось несколько голосов.
Два мужика взяли прислоненные к сундуку иконы и стали посреди двора лицом к огню.
Желтое зарево осветило их лица, сверкая на серебре икон и на темных ликах святых. Но избу
спасти было невозможно. Крыша сарая превратилась в один пылающий костер. Поднятая при
сбрасывании соломы пыль вспыхивала на воздухе. Огненные червячки носились над двором все
гуще и гуще, падая то на головы работавших, то на стропила, то на солому, которую еще не
успели снять. Она начинала куриться то там, то сям, и работавшие на крыше едва успевали
заливать занимавшиеся огоньки.
В это время старик генерал, потряхивая эполетами, медленно подходил к горевшему дому.
Узнав про пожар, он распорядился насчет пожарной машины, которая имелась в селе верст за
пять, послав за нею своего кучера верхом, а сам пошел смотреть на пожар. Он подошел в
критическую минуту: сваленная за южную стену солома затлелась уже снизу от нечаянно
залетевшей искры, и, прежде чем работавшие это успели заметить, черный клуб дыма повалил
из-за стены.
– Вниз, все вниз! – крикнул генерал что было мочи, и едва работавшие на крыше успели
сбежать, как пламя широкой пеленой, точно ручей, пробившийся из-под земли, полилось на
крышу и в одно мгновение зажгло остаток неснятой соломы. Валериану, который остался
последним, обожгло волосы. Отец подошел к нему.
– Ну что, обожгло? – спросил он с тревогой. Валериан отрицательно мотнул головой и стал
советоваться с отцом, что теперь предпринять.
Изба Шила примыкала с севера к огромному фруктовому саду и огороду, которые
защищали несколько изб, стоявших со стороны поля. Но с юга теснились избы голытьбы,
которые не имели такой защиты. Валериан с отцом обменялись несколькими словами,
посматривая то на пожар, то на бедные, обреченные огню мазанки с их высокими соломенными
крышами, походившими на угрюмо надвинутые на голову шапки. Изба деда Спиридона почти
примыкала к избе Шила. Спасти ее не было никакой возможности. Но следующая за ней изба
Кузьки была отделена маленьким садиком и стояла отдельно, почти без всяких пристроек.
Можно было попытаться остановить пожар здесь.
– Ведер! Несите все ведра! Чего вы стоите? – крикнул Валериан толпе.
В несколько минут появилось ведер двадцать.
– Тащите еще! – сказал он. – А с тем, что есть, – за мной!
В это время из пламени раздался ужасный, раздирательный крик, похожий не то на ржание,
не то на человеческий голос. То был предсмертный вопль пары коней, которые стояли в особом
стойле. В суматохе их забыли вывести.
– Братцы, спасите! – крикнул Шило, узнав голос своего любимого коня.
Он бросился к сараю, вырвавшись из рук соседей, которые хотели его удержать. Сарай уже
был весь объят пламенем. Горели и стропила, и столбы, и звенья. Кусок обгорелой стены упал и
дымился среди двора. Сквозь зияющую дымную пасть можно было видеть коня с обгорелой
уздечкой, стоявшего в параличе ужаса около дымящихся яслей. Толпа ахнула, но никто не
пошевельнулся. Старик Шило, без шапки, с растрепанными волосами, шел один спасать своего
любимца.
– Эй, вернись, старый. Пропадешь без покаяния! – кричали ему сзади.
Но он не оборачивался и все шел на огонь. Тогда Павел не выдержал. Он бросился вперед и
отстранил старика с дороги.
– Ступай, ты – старый человек, где тебе справиться, – сказал он и, не слушая его
благодарности, пошел на огонь.
Вдруг на крыше что-то хрустнуло, и горящее бревно покатилось вниз. Ульяна крикнула и
бросилась к Павлу, который лежал ничком на земле. Бревно упало ему на затылок, обожгло шею
и запалило кафтан. Его тотчас облили ведром воды и оттащили в глубину двора. Валериан
подбежал к нему и с беспокойством осмотрел его. Все кости были целы. Толстый кафтан
предохранил тело от обжога. Валериан дотронулся до плеча.
– Болит? – спросил он.
– Ничего! – отвечал Павел неохотно. Ему неприятны были попечения Валериана. Он сделал
попытку встать на ноги, но голова у него закружилась, и он чуть не упал.
– Нужно отвезти его домой, – сказал он Ульяне и наскоро сделал несколько распоряжений
относительно ухода за ним, обещав наведаться попозже.
– Ничего, пройдет! – успокоил он на ходу Ульяну. Он направился к кучке крестьян,
стоявшей с ведрами в руках.
– За мной, ребята! – крикнул он.
С толпой парней и девок он пошел к реке и, выстроив свой отряд шеренгой вплоть до
Кузькиной избы, велел черпать воду и подавать себе на крышу. Времени нельзя было терять.
Пожар разыгрывался. Подточенная пламенем крыша сарая затрещала и с грохотом повалилась
вниз, придавив собою двух несчастных лошадей, которых после попытки Павла все уже считали
обреченными. С верхушки крыши, на которой стоял Валериан, он видел, как бился под горящим
бревном один из коней, широко раскрыв окровавленный рот, из которого вместе с кровью и
багровой пеной выходил ужасный вопль. Шило услышал его, упал на землю и заплакал, как
ребенок. Его увели со двора.
Часть народа осталась у его избы, стараясь растащить стог соломы, сваленный с крыши,
чтобы замедлить пожар. Другие с новыми ведрами присоединились к тем, которые работали над
Кузькиной избой. Шеренга уплотнилась. Потом их стало две. Ведра воды передавались из рук в
руки, поднимались наверх, а пустые передавались обратно. В десять минут сотни две ведер
было вылито на крышу. Солома пропиталась, как губка, водою, которая капала со стен и стекала
по стенам, смывая штукатурку. Но воду все продолжали лить. Изба Шила вся пылала. Сваленная
с крыши солома давно успела сгореть и громоздилась теперь, как стог черных кружев на