огненно-красном атласе. Легкий ветерок отрывал от него большие клочья и разносил по всем
направлениям. Как всегда во время пожаров, до того времени неподвижный воздух начал
приходить в движение. Участь деревни зависела теперь от того, куда подует ветер. Все с
замиранием сердца следили за столбом дыма и искр, который поднимался над горящим домом.
Сперва он шел стрелой прямо к небу. Потом стал понемногу наклоняться к северу, к баштанам и
садам. Но это продолжалось какие-нибудь четверть часа. Понемногу столб завертелся,
наклоняясь все больше и больше над рекою. Искры уже начали падать в воду, и в глубине, точно
живая дорога из облаков, отразились клубящиеся волны дыма.
Ветер дул к реке. Продержись он в этом направлении, пожар ограничился бы, по всей
вероятности, одной, двумя избами. Но вдруг синий столб заколебался и расшибся на куски,
точно от могучего удара, и упал на землю тучей дыма, пепла и искр. Потом, точно оправившись,
он выпрямился снова, нагнулся, хлестнул по воздуху полукругом и, как зверь на добычу,
кинулся на Спиридонову избу. Спасенья не было. Деревня была отдана во власть пламени.
Спиридонова изба, как осужденный, стояла одинокая, всеми покинутая и потрескивала, точно
кряхтя в ожидании своей участи. Лишь только ветерок подул в ее сторону, солома на крыше
вдруг взъерошилась, закрутилась, как страусовое перо, и разом вспыхнула целым костром,
который, как фонтан, прыгнул к небу. Но ветер схватил его за дымную верхушку, точно за
волосы, и стал пригинать вбок, все ниже, прямо на Кузькину избу.
Дым и пепел ударили в лицо работавшим на крыше, спирая дыхание, слепя глаза.
– Воды, скорей гони ведра! – крикнул Валериан вниз.
Ведра забегали скорее. Вода полилась в несколько струй на крышу. Но от жгучего дыхания
ветра солома уже начинала париться и жгла ноги сквозь обувь. Платье тлело на теле.
Работавшие обливали себя с головы до ног, чтобы оно не вспыхнуло. Но это помогало только на
мгновение: промокшее платье разогревалось, и, казалось, все тело кипело в котле.
Через несколько минут на крыше оставаться стало невозможным. Народ бросился
разносить две следующие избы и заливать третью, чтобы водой и расстоянием остановить огонь.
Но все, что удалось, – это замедлить его движение. Промежуточные избы не успели вполне
растащить, как сухая дрань и соломенная пыль вспыхнули, а вскоре затем затлелась и
заливаемая изба. Пришлось отступить опять и опять, вплоть до церкви, где пожар сам собою
остановился перед широким кладбищем, примыкавшим к зданию, к счастью именно с этой
стороны. Оно было окружено небольшим частоколом, подгнившим и покосившимся кое-где от
старости. У наружной ограды, лицом к улице, стояла избушка, крытая тесом, выкрашенным в
зеленую краску, как и три маленькие купола луковицей, украшавшие собою церковь. Избушка
принадлежала причту, и в ней жила, с разрешения отца Василия, старуха Лукерья, просвирня.
Церковь была деревянная, и Лукерьина сторожка была ей очень опасным соседством, так как,
загорись эта избушка, пожар мог передаться и церкви, и тогда вся южная сторона улицы
неминуемо сделалась бы жертвою пожара.
Валериан, распоряжавшийся более или менее в этой упорной борьбе с огнем, стал
разносить частокол и избушку, а народ, понимавший опасность такого соседства, деятельно
принялся за работу. Но в это время отворились церковные двери, и оттуда показался Паисий с
отцом Василием в полном облачении. Дьячок нес серебряную чашу со святой водой и
кропилом. Весь причт, с крестами, хоругвями и иконами, шел за ними.
Сойдя с паперти, Паисий взял кропило, окунул его в чашу и стал кропить воздух по
направлению к огню, затянув церковную песню, которую весь причт подхватил хором.
Народ поснимал шапки и стал набожно и благодарно креститься. Все побросали работу.
Теперь за них выступила божественная сила, и человеческая помощь казалась уже ненужной и
даже дерзкой. Паисий, по-видимому, совершенно разделял это чувство толпы. Во главе своей
процессии он двинулся по направлению пожара и, став ногой на повалившийся частокол,
принялся кропить и петь с удвоенным усердием. Народ жался за причтом, как испуганное стадо.
Иные подпевали, набожно подняв глаза к небу, другие побежали в церковь и повыносили все,
что там было хоругвей и икон, и стали с ними за спиной духовного чина. Об иной борьбе с
пожаром все перестали и думать.
Валериан протеснился сквозь толпу и подошел к Паисию.
– Батюшка, нужно снести сторожку, – сказал он.- Если она загорится, пожар пойдет на
церковь, и тогда вся деревня пропала.
– "Ты бо еси покров наш. На тя уповаем", – пел Паисий, не давая себе труда ответить. Он
чувствовал себя силой, и нога его не сдвинулась с поваленного частокола.
– Ребята, – крикнул Валериан, – разносить сторожку! Ну же, не ленитесь. Еще немножко.
За мной!
Он пошел по направлению к домику, стоявшему уже с ободранной крышей. Но никто из
православных не тронулся с места. Только кучка штундистов присоединилась к нему да
несколько мальчиков-подлетков, которым весело было все ломать и разрушать, пошли на его
голос и принялись за работу.
Православные не мешали им, но и не обращали на них никакого внимания, продолжая
стоять к ним спиною.
Штундисты работали молча, угрюмо. Им было не по себе, после того как унесли раненого
Павла, и они чувствовали глухую неприязнь со стороны толпы, для которой трудились. Но
работа подвигалась быстро. Демьян в одной рубашке, весь обливаясь потом, ворочал тяжелым
ломом целые косяки. Бревна с грохотом падали на землю и тотчас оттаскивались на
противоположную сторону улицы, которая оставалась не тронутою огнем. Кондратий тихо
ободрял своих. Избушка таяла, и вскоре от нее осталось только засыпанное мусором и изрытое
ямами место.
Пожар между тем не унимался. Не будь разнесена сторожка, огонь неминуемо
распространился бы и на церковь. Невыносимый жар и дым заставили причт и православных
податься назад. Понемногу они отступили к самым стенам церкви и стояли со своими крестами
и хоругвями, как войско, защищающее свою последнюю твердыню. Голоса охрипли от пения. В
чаше давно уже не было воды. Но Паисий все еще продолжал махать сухим кропилом, чтобы
ободрить своих. Краска на куполе морщилась и покрывалась пузырями, точно ошпаренная кожа.
В нескольких местах полопалась и попадала вниз штукатурка.
– Батюшка, – шепнул Валериан отцу Василию. – Прикажите принести лестницы и обливать
куполы водою. Все же. поможет. Дерево ведь сухое, как спичка. Того и гляди вспыхнет.
Отец Василий посмотрел на купол опытным взглядом деревенского старожила и
беспокойно покачал головою. Церковь могла загореться, а сейчас за церковью стоял его
собственный дом. Но он не решился сделать какого-нибудь распоряжения от себя. Он отыскал
глазами Паисия, с которым разлучился в этом продолжительном отступлении, и, подойдя к
нему, передал ему вполголоса совет молодого барина.
– И ты соблазнился! – вскричал Паисий. – Бог наше прибежище. Среди пламени десницею
своею он защитит храм свой!
Полбороды у него искрошилось от жара, и риза была вся в опалине, но он был
непоколебим. Послав дьячка за святой водой, он стал кропить стены крестом, стараясь
достигнуть как можно выше. Толпа набожно крестилась, шепча молитвы.
И точно: истощившись, пожар начал ослабевать. Перегоревшие бревна уже не давали
такого пламени. Стоять у церкви стало легче. Ветер не дышал уже таким невыносимым зноем.
– Отстоял! Отстоял Господь свой храм! – шептали, крестясь, православные.
Паисий восторжествовал.
Но вдруг случилось нечто, повергнувшее снова толпу в ужас. Ветерок как будто стал
меняться. Солнце уже склонялось к закату. Почва начинала остывать, и свежие струйки, как
ровное ночное дыхание земли, неслись и от реки и от противоположного леса. За рекой берег
поднимался пологой покатостью, которая в версте расстояния кончалась небольшим хребтом.
Пожар тянул к себе струи воздуха с обеих сторон, и эти струи сталкивались на пылающей
деревне, разбиваясь при ударе на мелкие боковые струйки, которые метали снопы дыма и искр
то на дома, то на реку. Гора боролась с лесом, и, будучи ближе, гора начала одолевать. Все чаще
и чаще пыхало снопами искр и дыма на дома. Все дальше и дальше прорывались они, и, наконец
эти мелкие, точно пробные, вылазки превратились в одно общее нападение. Ветер переменился.
Отбитый от церкви огонь устремился на дома противоположной стороны улицы, которая до сих
пор оставалась в стороне, не тронутая пламенем. Народ бросился на улицу к своим угрожаемым
жилищам и с оцепенением ужаса смотрел на широкий поток дыма и огня, против которого не
было никакого спасения. Все обгорелые избы приречной стороны, которые уже было потухали,
вдруг, казалось, ожили под новым дуновением, и огонь длинными свирепыми языками бросался
на беззащитное человеческое жилье. Спасенья не было. Ни разрушить, ни даже залить их не
было возможности. Огонь грозил почти всем избам разом. Особенно свирепо рвалось пламя из
центра, от последних изб, прилегавших к церкви, которые меньше успели перегореть до
перемены ветра.
Карпиха металась около своей избы, то вынося оттуда всякий скарб, то падая на землю, в
отчаянии хватаясь за голову. Карпий с несколькими соседями вяло помогал. Его изба должна
была загореться первая.
– Галя, Галя! – закричала Карпиха. – Куда тебя унесло, чертова девка!
Но Гали нигде не было видно. Она исчезла из толпы вскоре после того, как унесли Павла.
– Постой, я ж тебе задам! Я знаю, где тебя искать, паскудницу!