вытянуться, чтобы занимать как можно меньше места, и закрыла глаза. Но ей не спалось.
Мальчик метался во сне, сбрасывая с себя материну кофточку, которой она его покрывала.
Потом он проснулся и стал плакать. Гале хотелось встать и укачать его на руках, ходя по
комнате, но она боялась, что потеряет свое место, если уйдет хоть на минутку. Свесив вниз
ноги, она стала укачивать ребенка, припевая ему вполголоса малороссийские песни. Ребенок,
казалось, успокоился.
– Песенник будешь, как батька! – любовно проговорила Галя.
Она положила мальчика возле себя и стала забываться сном, как он снова заплакал. На этот
раз она унимала его долго и не спускала с рук, пока он не заснул крепко. Она сама чуть не
валилась от сна и усталости, и едва только мальчик умостился в своем уголке, как она сама
упала на дорожный мешок, служивший ей подушкой, и тотчас же заснула тяжелым сном
полного изнеможения.
Сколько она проспала в эту страшную ночь, она не могла сказать. Тяжелое сознание
действительности не покидало ее ни на минуту. Она помнила, что она в Сибири, что ее гонят в
ссылку в какое-то бесконечно далекое нежилое место. Но зачем она попала в рудники? Павла
осудили ведь на вечное поселение, а не в рудники. А она так и вовсе осуждена не была. Она –
вольная, охотой идет за мужем. Зачем же ее в рудники пригнали? Ну да на все воля Божия.
Нужно все терпеть. Не ей, а им грех бабу с ребенком в рудники посылать. Она была в
арестантском костюме, с лопатою и что-то копала. В шахте было много всякого народа в таких
же нарядах, как она, и все работали. Баб она не видела – все мужчины, только Павла между
ними не было. Это отец Паисий так устроил по злобе, чтоб им не вместе работать. Рядом с ней
стояла тачка, куда она бережно накладывала руду, чтоб не потревожить своего Лукьянушку,
которого она уложила на той же повозочке. Он был спеленанный и чистенький, не то что на
этапе. В шахте было темно. Что-то вроде не то факела, не то лампадки освещало тот угол
шахты, где она работала. Кругом была густая темнота, наполненная шумом и криками: там,
видимо, копошились люди.
Вдруг из этой темноты выделилась какая-то человеческая фигура и направилась к ней. Хотя
она не видела ее, потому что стояла к ней спиной, но она чувствовала, как эта фигура все
приближается, и понемногу ею начинал овладевать удручающий страх. Ей хотелось обернуться,
хотелось бежать что есть мочи, но она не смела пошевельнуться с места и продолжала долбить
руду. Фигура между тем стояла уже за ее спиною, и вдруг в ее ушах раздался грозный окрик:
– Так-то ты копаешь, ведьма киевская!
Галя обернулась. "Теперь уже все равно!" – подумала она и узнала голос конвойного,
поручика Миронова. Только одет он был как-то странно и был очень свиреп. Никогда не думала
она, что человеческое лицо может быть таким свирепым. Он был весь красный, страшно
поводил усами, и из глаз его точно искры сыпались.
– Ребята, покажите-ка ей, как копать! – крикнул он.
Все побросали работу и с гиканьем и хохотом схватили ее и бросили в яму, которую она
только что перед тем выкопала.
– Щенка ее брось к ней, чтоб ей не скучно было, – крикнул Миронов, и кто-то бросил на
нее сверху мальчика, и со всех сторон на нее посыпались комки земли среди диких криков и
дикого гоготанья.
Их закапывали живьем. Тяжелая земля давила ей грудь. Она задыхалась.
– Господи, приимли мою душу! – вскрикнула она – и проснулась. Но она не тотчас пришла
в себя. Ей казалось, что она все еще во сне. В камере стон стоял от подавленного крика,
площадной брани. Один из игроков смошенничал, и его товарищи тузили его в углу.
Майданщик бросился их разнимать, рассыпая тумаки направо и налево.
– Будет вам, черти окаянные! – грозно закричал он. – Начальство накличите. За вас, чертей,
отвечать придется. Этак и убить недолго.
Он вырвал провинившегося игрока из рук его остервенелых товарищей и толкнул его
пинком в угол за свою стойку.
– Проспись, дурацкая башка, – сказал он, загораживая его своим грузным телом.
Игроки уселись по своим местам и стали сдавать карты.
Галя сидела на лавке и старалась прийти в себя. Рядом с ней Лукьянушка метался и плакал.
Она взяла его на руки и стала укачивать. Но он не унимался. Все его маленькое тельце было
как в огне.
– Что с тобой, миленький, голубчик? – шептала она, чуть не плача сама. Ребенок только
пуще метался,
Она повернула его лицом к лампочке, которая коптила на ведре, и у нее похолодело на
сердце. Мальчик весь посинел, – как она думала, от крика. Он страшно таращил глаза и широко
открывал ротик, точно рыбка, выброшенная из воды.
– Павел! Помогите, – вскричала Галя. – С Лукьянушкой беда.
Павел, свалившийся на кого-то во сне, вскочил на ноги.
– Смотри, помирает! – сказала Галя, и сама пришла в ужас от собственных слов.
– Что ты, Господь с тобой, – успокаивал ее Павел.
– Да нет, смотри же, смотри! – настаивала Галя. – Бедная моя головушка!
Она принялась возиться около мальчика, укачивая его, подбрасывая наверх, стараясь
смеяться и развеселить его. Но ничего не помогало. Ребенок слабо кричал и раскрывал рот,
глотая воздух. Он задыхался.
Галя думала, что она с ума сойдет.
Вдруг ее осенила счастливая мысль.
– К доктору, – вскричала она. – Сейчас, сию минуту.
– Да где ж его взять? – спросил Павел.
– Как, где? А Валериан Николаевич? Разве он конвойного не вылечил? Чего ж нам
ломаться?
Галя напустилась на него ни за что ни про что, предположив, что он не хочет обращаться к
Валериану из-за старой неприязни.
Не дожидаясь ответа, она бросилась к двери, спотыкаясь о тела спящих арестантов,
устилавшие пол, как снопы на току, и принялась что есть мочи колотить в неё руками и ногами.
Первые всполошились игроки. Они быстро припрятали карты и испуганно обернулись к
двери- Узнав, кто был причиной переполоха, они напустились на Галю с ругательствами. Но
она, ничего не слушая, продолжала молотить в дверь.
– Да перестанешь ли ты, чертова перечница, – крикнул майданщик. – Весь этап
всполошила. Начальство нагонишь. Пошла спать, дура, не то я тебя…
Он направился к ней с поднятыми кулаками. Павел загородил ее и готовился принять на
себя удар. Степан тоже проснулся и, протирая глаза, шел к нему, спотыкаясь о спящих
товарищей. Но в это время застучал засов и в двери показался конвойный.
Игроки быстро припали к земле, кто куда поспел, и сделали вид, что спят.
– Что за шум? Кто тут дебоширует? – крикнул поручик, входя. Но воздух был до того
удушлив, что он отступил шаг назад и остановился у порога, держась за скобку двери, чтобы
захлопнуть ее при первой возможности.
– Батюшка, у меня ребенок помирает, – вскричала Галя, переступая ногою через порог,
чтобы не дать офицеру так скоро от нее уйти.
– Ну, так я ж тут при чем? Чего ж ты меня беспокоишь?
– Батюшка, позволь доктору показать, тому, что с господами идет. Один у меня. Первый.
Позволь показать, – упрашивала Галя.
Дверь все время стояла полуоткрытая. Свежая, живительная струя проникала в эту нору,
вытесняя удушающее зловоние. Но еще больше, чем зловония, арестанты боялись холода,
против которого у них не было иной защиты, кроме жалких лохмотьев.
– Эй, затворяй дверь! Что ты нас морозить вздумала, – раздался изнутри какой-то сиплый
голос.
– Затворяй, затворяй! Нечего там с офицером лясы точить, – иронически заметил другой.
Галя, с ребенком на руках, переступила порог и притворила за собой дверь. Она закутала в
платок мальчика, чтоб он не простудился. Самой же ей было не до холода или простуды.
– Допусти, батюшка! – продолжала она молить. – Он из наших мест. Нашего барина
бывшего сын. Он нас знает и всегда добр был до нас. Допусти! Век буду за тебя Бога молить.
– Нельзя, – отвечал Миронов, насупившись. – В больницу пойдешь завтра, как в город
придем. А ссыльным нельзя лечить, не дозволяется. Не по закону.
– Да разве есть такой закон, чтоб матери смотреть, как у нее на руках ребенок помирает?
Конвойный насупился еще больше. Ему стало жалко бабы, да и Валериану хотелось
доставить удовольствие. Он знал, что тот будет рад помочь своим землякам.
– Ну, подожди, – сказал он наконец. За Валерианом послали рассыльного.
– Шла бы ты в камеру. Чего на холоду стоишь? – сказал конвойный Гале, когда они
остались вдвоем.
– Ничего, батюшка. Ребенку тут как будто полегчало.
И точно, когда через четверть часа пришел Валериан, то он нашел мальчика совершенно
ожившим и оправившимся.
– Ребенок здоров, – сказал он. – Это с ним, верно, от спертого воздуха. Бывало это с ним
прежде?
– Каждую ночь почитай он мечется. Да так, как сегодня, никогда не было.
– Ну, уж последняя ночь. Завтра в городе заночуем, – утешал ее Валериан.
– Да как же эту-то ночь мне с ним быть? Не дать ли ему снадобья какого?
Как крестьянка, она верила, что против всякой болезни есть свое снадобье.
– Ничего ему не нужно, – сказал Валериан и, отведя поручика в сторону, стал что-то
говорить ему вполголоса.
– Ну нет, батюшка, извините, – громко запротестовал Миронов. – Этак вы меня под суд
подведете за попущение. Она за уголовным идет и должна сидеть с уголовными. Переводить их
в другие камеры строго воспрещается. Эй, молодка, ступай назад. Был тебе доктор. Довольно ты
тут проклажалась.
Он отворил дверь в камеру и взял Галю за плечо. Но оттуда пахнуло таким страшным
зловонием, что Галя отшатнулась. После того как она побыла на свежем воздухе, ей показалось,
что ее толкают прямо в клоаку.