– Не пойду! – вскричала она, упираясь. – Я здесь ночь просижу.
– Что ты мелешь! – рассердился на нее конвойный. – Пошла!
Он толкнул ее в камеру и запер за нею дверь. Павел подошел к ней.
– Ну что? – спросил он.
В первую минуту Галя де могла ничего сказать: с ней чуть не сделалось дурно. Но она
вспомнила про ребенка и превозмогла себя, – что станет с малюткой без ее ухода?
– Доктор говорит, что здоров. Только бы ночь эту перемочься.
– Ну и слава Богу, – сказал Павел.
Он успокоился и, снова усевшись на свое место, задремал, уронив голову на колени. Но
Галя не могла спать. Все ее мысли были сосредоточены на ребенке. Он крепко заснул на свежем
воздухе и не проснулся, когда с матерью вернулся в камеру. Галя сидела на лавке, держа его на
коленях, полная одной думой: как бы поскорей прошла эта последняя, самая ужасная ночь и их
снова выпустили из этой ямы на свет божий.
Понемногу ее чувствительность прекратилась. Она перестала замечать запах, но зато во
всем теле она почувствовала какую-то тяжесть и тесноту в груди. От времени до времени по
спине пробегал мороз, и кости как-то ныли. В голове мелькали бессвязные, отрывочные мысли
не то полудремоты, не то начинающегося бреда. Ее соседка справа, тетка Лизавета, по
прозванию Щука, потянулась и открыла глаза.
– Что, касатка, не спится? – добродушно сказала она.
Щука приговорена была к пятнадцати годам за двойное убийство, но была самой веселой
бабой в партии.
– Над ребенком сокрушаешься? – продолжала Лизавета, и, поднявшись на локоть, она
посмотрела на мальчика, который лежал с ее стороны, освещенный керосинового лампою,
которая то вспыхивала, то притухала, точно в предсмертной агонии.
– Трудно с ребятами-то по этапам, – рассудительно заметила она. – Что их мрет тут, не
приведи господи! Не ты первая, не ты последняя.
– Что вы говорите, грех вам! – сквозь слезы сказала Галя-
– Что ж, я ничего. Дай Бог ему здоровья. Мне что ему зла желать. Я только так. Коли
помирает, отчего же не сказать?
Она повернулась к ней спиной и лежала не шевелясь, стараясь уснуть.
Лампа вспыхнула, бросив густой клубок дыма во всю вышину стекла, потом потемнела и,
казалось, готова была потухнуть. В это время мальчик как-то странно засопел, точно в коклюше.
Галя бросилась к нему и схватила его на руки. Он открыл глаза, жалобно запищал и закрыл
глаза в изнеможении, тяжело дыша крошечной грудью. Галя с замиранием сердца следила за
малейшим его движением,
– Утро! Господи, пошли скорее утро! – молила она. Но утро было далеко и не торопилось
прийти к ней на помощь. Решетчатое окно зияло черной пастью. Маленькая керосиновая
лампочка, которая, казалось, задыхалась под бременем тяжелых мутных паров, одна боролась с
тьмою, бросая багровые мерцающие лучи на грязные стены, на бревенчатый закоптелый
потолок и на грязный пол, весь устланный темными фигурами арестантов.
Игра в углу продолжалась. Но играло уже только двое записных картежников. Остальные
разошлись спать, прикорнувши где кто мог. Галя видела перед собою угрюмую угловатую
спину самого упорного игрока, который проиграл уже и все деньги, и паек, и казенное платье,
за что ему предстояло на следующем же этапе выдержать порку. Но он все еще хотел играть.
– Нет, баста! – сказал его противник, бросая карты на дно опрокинутого ведра, служившего
игральным столом. – Наигрались сегодня.
Он откинулся назад и потянулся, громко зевая. Это был маленький рыжий человечек,
похожий с виду на мастерового.
– Еще раз, черт, – сказала спина угрюмо. – Последний.
– Много-то уж этих последних было, – сказал рыжий. – Будет.
– Сказываю, последний, дьявол! – настаивала спина.
– Будет. Не хочу. Спать пора.
– Ах ты карманщик проклятый! Обобрал, а теперь спать.
Лицо рыжего мгновенно исказилось бешенством. Не говоря ни слова, он нагнулся и вынул
из-за голенища что-то длинное и блестящее: нож, который он ухитрился пронести сквозь
всевозможные обыски.
Галя с испугом схватила мальчика на руки, чтоб уберечь его, в случае чего. А между тем в
голове ее мелькало: "Ах, хоть бы задрались да начальство пришло. Всё хоть бы дверь отворили".
Но майданщик схватил рыжего за шиворот и так тряхнул его, что нож вывалился у него из
рук.
– Вот только посмей у меня буянить, – шепнул он ему на ухо. – Все про тебя артели скажу.
– Отстань, свиное ухо! – огрызался рыжий.
Он поднял нож, спрятал его за голенище и ограничился уже одной руганью. Вскоре все
затихло. Слышался только в разных углах храп арестантов да мерное падение капли с холодного
отпотевшего потолка. А снаружи выл дьявольскими голосами страшный буран.
Темнота сгущалась. Лампочка еле мерцала, не имея уже силы вспыхивать. Все спало. Не
спала только Галя. Считая минуты, она сидела на нарах, не спуская глаз с ребенка, лежавшего у
нее на коленях. То ей казалось, что он помирает, и ей хотелось поднять шум и нести его снова к
доктору. То она уверяла себя, что он спокойно спит, и она боялась пошевельнуться, чтобы не
потревожить его.
Вдруг мальчик заметался и жалобно вскрикнул. Лизавета проснулась и, подняв голову,
взглянула на ребенка.
– Помирает, – хладнокровно сказала она.
– Неправда, Бог не допустит. Грех вам это говорить, – твердила Галя.
Ребенок весь вздрогнул, точно электрическая искра пробежала по его маленькому телу.
Потом он вытянулся и перестал шевелиться.
– Вот ему и лучше, – сказала Галя.
Лампочка вспыхнула в последний раз и потухла, наполнив воздух удушливым смрадом. В
камере воцарился абсолютный мрак. Ребенок лежал бездыханный на руках матери. Едва
зажженная и не успевшая разгореться жизнь потухла в темноте, как эта несчастная лампочка.
– Ну вот нам опять лучше. Вот мы и уснули, – причитала мать, укачивая быстро
костеневшее тело. Она приложилась губами к маленькому личику. Оно было холодно, как лед.
Страшный, раздирающий вопль раздался в камере. Арестанты повскакали с мест.
– Что? Что такое? Кого убили? – раздавались в темноте испуганные голоса.
– Мальчика моего убили! – крикнула несчастная мать.
Наутро буран прекратился. В партии недосчитывалось четырех человек, которые отбились
от своих и, очевидно, замерзли в поле и были занесены снегом. Но так как это были простые
бродяги, то на их гибель Миронов не обратил никакого внимания. Даже их трупов не стали
разыскивать. Он их отметил без вести пропавшими во время бурана и оставил этапному
смотрителю распоряжение, чтоб, когда весной снег оттает и трупы будут найдены, он доложил
об этом в якутское тюремное управление. Партия двинулась дальше.
Природа сжалилась над Галей. К утру у нее открылась настоящая горячка. Валериан
упросил Миронова дать ей повозку на последний переход. Вместе с Павлом они закутали ее, как
только могли, и в таком виде доставили в Якутск. Они ожидали, что тут будет конец их
мытарствам и что они останутся в этом городе до весны, а может быть, и совсем. В бумаге
относительно Павла и Валериана было сказано глухо, что они ссылаются в распоряжение
начальства в Восточную Сибирь, без обозначения места ссылки. Они могли поэтому
рассчитывать, что их оставят в самом Якутске. Но здесь их ожидал новый удар. В тюремном
управлении, оказалось, уже лежала бумага из Петербурга, чтение которой вызвало плач и стоны.
Почти половину партии предписывалось препроводить на ужасный остров Сахалин, который
только что было предпринято обратить в каторжную колонию.
Разделение было произведено как будто наугад, без всякой видимой системы. Только
политические все препровождались на проклятый остров. Из обыкновенных же ссыльных, часто
из прикосновенных к одному и тому же делу, одни оставлялись в Сибири, других гнали
добивать на убийственном, холодном и мертвом острове.
Степан оставался в Якутске. Что же касается Павла, то он был в числе отправляемых. Это
было для него ужасным испытанием, потому что Галю необходимо было оставить в городской
больнице. Валериан сказал ему, что она не выдержит этапного пути, если б даже ее и позволили
взять с собою. Но у него между якутскими ссыльными оказались знакомые и товарищи, и он
обещал Павлу, что она не останется без призору.
Через полгода она действительно присоединилась к нему на Сахалине.
– Вот, – сказал Павел, когда ему было прочтено решение, – исполнилось предсказание
Лукьяна, что копье вонзится в мое сердце и сложу я кости в земле хлада, и голода, и смертной
тоски.
Издание 1984 г.