– Да что ты дурачка из себя строишь. Есть меняло-то у тебя – выкладывай и выбирай, что
хочешь. А нет – проваливай. Нечего нам время попусту тратить.
И так у меня сердце засосало: и что говорит он со мной так не по-хорошему, да и что такой,
видно, хороший человек таким делом занимается. Вынул я мошну, высыпал на прилавок все, что
там было, – бумажки, серебро и все, – и говорю:
– Меняло-то у меня есть. Бери, – говорю, – добрый человек, что хочешь, на здоровье, а
идолов твоих мне и даром не нужно.
Удивился он. Посмотрел на меня так пристально.
– Да в своем ли ты уме? – говорит.
– В своем, – говорю, – не сумлевайся.
– Что же ты, – говорит, – мне такую уйму денег выложил? Ну, как я впрямь тебя
послушаюсь да заберу?
– Что ж, – говорю, – бери, добрый человек. Коли на хорошее пойдет, мне не жалко. Деньги
– тлен. Бог мне дал, Бог и еще даст.
Сгреб он их, подержал в руке, высыпал назад в мошну и мне отдал.
– Мне, – говорит, – чужого не нужно. Да скажи мне, что ты за человек и откуда ты взялся.
Тридцать лет на свете живу, а такого не видывал. И отчего это, – говорит, – ты иконы святых
угодников идолами назвал?
– А читал ты, – спрашиваю, – Писание?
– Сызмальства, – говорит, – любил я читать Писание, потому обучен грамоте.
Ну вот мы с ним и разговорились, и стал я ему говорить от Писания. Он слушает и все
дивуется:
– Как будто, – говорит, – и знакомое, а как будто не то. Где, – говорит, – это найти, запиши,
а я, как домой приеду, справлюсь.
– Зачем, – говорю, – домой ездить, у меня с собой есть. – Вынул я из кармана, показываю.
Смотрит – так точно.
– Вот, – говорит, – диво, сколько раз читал, а не заметил!
Я вижу – забирает, и я ему больше да больше. И насчет священства и насчет церкви и
прочего. Часа два мы толковали. Под конец он говорит:
– Нет, этого дела нельзя так разом решить. Это дело большое. Нужно его доподлинно
разобрать.
– Что ж, – говорю, – заходи вечером. Побеседуем. Говорю это я как будто ничего, а у
самого сердце так и бьется. Зайдет ли, думаю, или нет? Веришь ли, душу бы, кажется, отдал,
чтобы этому человеку просветление сделать.
Подумал это он.
– Нет, – говорит. – Мы уже довольно толковали. Ты лучше вот что: книжку-то мне оставь. Я
сам почитаю. А завтра ты зайди ко мне в лавку, а не то на подворье.
– Хорошо, – говорю, – зайду, где ты стоишь? Сказал.
– Спросишь, – говорит, – Степана Васильева. Отдал я ему книжку.
– Зайду, – говорю, – разве что помру до утра.
Так, не прощаясь, я почитай что от него убег. Прихожу к себе на постоялый. А Демьян уже
давно коня заложил и меня ждет.
– Отпрягай, – говорю. – Уехать и завтра успеем. Бог мне послал встретиться с человеком
одним.
И рассказал это я ему про Степана. Как уж я утра дождался, сам не знаю. Вот иду я к
Степану утречком рано, со мной и Демьян. Вижу, во дворе что-то творится: хозяин и жильцы
повысыпали на двор, стоят толпой и на что-то смотрят. Что за притча? Подходим, видим:
посередине стоит Степан с топором и молотит обухом – что бы ты думал? Икону в серебряной
ризе. Это он свою из горницы вынес. Молотит и приговаривает:
– Довольно я тебе поклонялся. Иди на подтопку. Народ, что кругом стоял, сперва только
дивился: что это человек ошалел, свое добро губит. А тут разобрали, в чем дело, и кинулись его
бить и икону отнимать. Несдобровать бы ему одному против всех. Да тут мы подбежали. А
Демьян наш как кинется, да давай народ раскидывать – любо-дорого смотреть. Все так от него и
шарахнулись. Откуда, мол, такой Еруслан-богатырь свалился? А Степан, как узнал меня, и
говорит;
– Спасибо тебе, добрый человек. Через тебя я свет увидел. Всю ночь, – говорит, – я читал и
всю правду понял; все верно выходит по Писанию, как ты говорил.
Народ нас тут обступил, и про икону забыли. Какие такие люди и какая такая правда? Да
хозяин постоялого двора тут вмешался:
– Не позволю, – говорит, – у себя на дворе озорства, этак мне двор запретят держать.
Икону-то он сгреб – серебра на ней рублей на тридцать будет – и за квартальным послал.
– Вот, – говорит на Степана, – святыню нарушает, а эти двое ему подстрекатели и
споспешники.
Ну, повели нас в участок. Кто такие и как? Степана-таки придержали и лавку у него
отобрали. Ну, а нас отпустили. Только имена записали. Дело будет об оказательстве. Вот так-то.
Жатва велика и обильна, а делателей мало, – закончил Лукьян своим обычным текстом. – Ну, а у
вас как? братьев не прибыло ли?
– Все, слава Богу, как ты оставил. А новых никого не прибыло. Тебе одному из нас дано
быть ловцом человеков, – проговорил Павел с чувством.
– Никому это сразу не дается, – заметил Лукьян как бы про себя. – Ну а ты сам как? –
спросил он участливо. – Какое твое дело, что ты со мной посоветоваться хотел?
Павел опустил глаза. Ему снова стало неловко заговаривать о своем сердечном деле, но уже
под влиянием совершенно другого чувства, навеянного на него разговором с Лукьяном.
– Мое дело малое, – сказал он. – Вот как тут с тобой сижу, кажется, что и не говорил бы. А
приду домой, знаю, что не будет мне от него ни сна, ни покою.
Лукьян кивнул головою и посмотрел на молодого парня простым отеческим взглядом.
– Говорить, что ли, или и так знаешь? – спросил Павел.
– Почитай что знаю. Мать твоя как-то заводила речь. Да и сам молод был, знаю. Велика эта
тайна, и от Бога установлено, что одна душа излюбит другую и заключаются они одна в другой.
Говори, не стыдись.
Тогда Павел рассказал ему про свои испытания и горести, про встречу у Ярины, про
разговор с Галей и про удивительный стих из Библии, который возбудил в нем такую массу
сомнений. Лукьян внимательно слушал, не спуская с него добрых, умных глаз.
– А пробовал ты тронуть ее душу? Говорил ты с ней о слове Божием?
– Пробовал ли? Сколько раз пробовал!
– Ну и что же?
– Одно мне было сокрушение. Не лежит ее сердце к слову Божию. То она, как малое дитя,
ничего понять не может, то, как каменная, ничего не слушает.
– Подожди. Молода еще очень. Может, переменится. "Навряд ли", – подумал Павел про
себя.
– На церковнице жениться нет греха, – сказал Лукьян, угадывая его мысли. – Это чуждаться
их, точно они нечистые, – грех. Мы сами такими были, и отцы наши и матери. Поп, конечно, не
повенчает, – объяснил он,- а у наших единоверцев, немецких пасторов, можно. Поговори с ней
об этом. У меня в Херсонской губернии есть пастор знакомый. Я тебе устрою.
Павел весь просиял и устремил благодарный взгляд на учителя, который так просто
разрешил все его сомнения. Но он вспомнил про старика Карпия: ни за что тот за него Галю не
выдаст, ни с пастором, ни без пастора. Да и Галя не согласится… Лицо его снова затуманилось.
– Нет, это все напрасно… – проговорил он уныло. Наступило молчание, которого ни тому,
ни другому не хотелось нарушить.
– Ну так, значит, твоей беде пособить нечем,- сказал наконец Лукьян. – Это – крест,
наложенный на тебя Богом. Неси его и не ропщи. Кого Бог возлюбит, того и взыщет
испытанием. Помнишь ведь: оженивыйся добре творит, не оженивыйся лучше творит. Может,
тебе назначено служить божьему делу и угождать Богу единому.
Лукьян долго говорил на эту тему. Их беседу прервали новые посетители: два мужика
вошли в избу и, перекрестившись, по привычке, на передний угол, хотя там не было икон,
поклонились хозяину и его гостю.
Это были православные из соседней деревни. Можно было сразу сказать, что они родные
братья. Один был высокий, с проседью, другой пониже ростом и потолще, лет тридцати.
– Мы к тебе, Лукьян Петрович, – сказал старший. – Рассуди ты нас с братом.
По крестьянской привычке все делать на миру, он принялся, не стесняясь нисколько
присутствием постороннего, излагать свое семейное дело. Они поссорились с братом из-за
наследства. Сперва старший брат говорил один, сдержанно. Потом младший вмешался. Они
заспорили и стали браниться и попрекать друг друга.
Лукьян их унял и стал выпытывать дело. Ему часто приходилось разбирать подобные ссоры
не только между односельчанами, но даже и из дальних деревень.
Павел не стал слушать до конца. Он встал и собрался уходить.
– Что же ты? – спросил его Лукьян.
– Прощай. Спасибо тебе, – сказал он.
Он ушел домой не веселый, но укрепленный и ободренный.
Глава VI
Павел сам мечтал о подвиге, о служении вере, и разговор с Лукьяном оставил глубокий
след в его душе. Он готов был пожертвовать для дела Божия всеми земными радостями, и он
повторял про себя слова Лукьяна, чтобы полнее ими проникнуться.
Он долго бы остался в таком возвышенном настроении и, вероятно, перемогся бы совсем,
если бы после разговора со своим учителем он куда-нибудь ушел или уехал, или как-нибудь мог
устроиться так, чтобы не встречаться с Галей, по возможности не слышать, не думать о ней. Но,
живя так близко, это было невозможно. Маковеевка была маленький хутор. За всем нужно было
ходить оттуда в Книши. На следующий же день, идя в лавочку за солью, Павел увидел Галю,
возвращающуюся с поля в толпе. Ему хотелось подойти к ней и хоть поздороваться, но тут к ней
подошел Панас, и это его остановило. С Панасом у него наверное вышла, бы стычка, а ему было
не до того. Он решился дождаться, пока тот отойдет. Но Панас не отходил всю дорогу. Павел
видел, как он проводил ее до дому и долго задерживал ее у ворот.
Через несколько дней Павел увидел Галю у водопоя, куда она с другими девками пригнала
скотину. Он вез сено с небольшого лужка, который имел около Книшей, и свернул к колодцу,