Юра с тоской смотрел на мокрую стену за окном.
Внизу под навесом сидели девочки, чистили картошку, бросали в большую кастрюлю. Дождь развеселил их и отвлек от дела.
— Какой сильнющий дождина! — с восторгом воскликнула черноволосая, непоседливая девочка лет пятнадцати, с лукавыми глазами. — Смотрите, какая лужа! А пузырьки как прыгают!
— А я боюсь дождя, — сказала другая девочка в пестрой косыночке. — Меня один раз в поле застал дождь с грозой, я чуть не умерла.
— Подумаешь, трусиха! — ответила первая.
— А ты храбрая? Сама боишься.
Девочки засмеялись и обступили черноволосую.
— Боишься, Наташка? Слабо?
Наташа порывистым движением сбросила с ног башмаки и выскочила из-под навеса на дождь. Запрыгала по теплой луже, подставила лицо летнему ливню, весело закричала:
— Кр-расота, девочки! Чудо! Дождик, дождик, припусти, мы поедем под кусты!
Она с удовольствием подставляла дождю свое красивое возбужденное почти детское лицо, острые плечи, вытянутые руки и, подпрыгивая в луже, вся моментально промокшая, весело смеялась и выкрикивала слова детской песенки.
Подставляя лицо дождю, она взглянула на окно и увидала там лицо Юры. Их взгляды встретились. Она крикнула ему:
— Иди сюда! Не бойся, иди!
Юра смутился и отошел от окна.
Людмила Васильевна стояла на сцене в клубе и смотрела, как воспитатель разучивал с хором песню. В переднем ряду стояли девочки, сзади — мальчики, а воспитатель дирижировал.
В клуб вошел Григорий Романович с потертым портфелем. Остановился в пустом зале, слушал песню. Когда кончилась песня, Людмила Васильевна увидала Григория Романовича.
— Перерыв на пятнадцать минут, — сказала воспитателю Людмила Васильевна и пошла в зал к Григорию Романовичу.
— Есть новости? — спросила Людмила Васильевна.
— Есть, да еще какие!
— Пойдемте в комнату.
Они прошли за сцену в небольшое служебное помещение, где никого, кроме них, не было.
— Кажется, нам повезло, — сказал Григорий Романович с видом человека, провернувшего удачное дело. — Семерихиных в Москве оказалось не так уж мало, зато Германов Агаповичей, к нашему счастью, куда поменьше.
— Нам нужно не больше одного, — сказала Людмила Васильевна.
— Путем исключения отчислили всех Германов Агаповичей, не подходящих к нашему случаю по возрасту. В итоге осталось три. Изучил эту тройку и установил, что интересующий нас Герман Агапович Семерихин работает старшим научным сотрудником, женат, проживает в Филях. Вот название учреждения, адрес и даже служебный телефон.
— Вот видите. А вы сомневались, — сказала Людмила Васильевна. — Не хотели поверить мальчику.
— Мы еще хлебнем с ним горя. Тут не все просто, чует мое сердце.
— А мальчик очень надеется на нас, переживает. Вчера приходил в библиотеку, просил книгу Дюма «Граф Монте-Кристо». И знаете, у нас ее не оказалось, он был страшно огорчен.
— Романтик, — сказал Григорий Романович. — Так что будем делать с Германом Агаповичем?
— Говорите, он женат?
— Да. Я случайно обратил внимание на одну важную подробность. Во всех документах и анкетах он указывает троих детей, а в заявлении на получение новой квартиры пишет, что детей у него четверо.
— Где это заявление?
— В райжилотделе. У Мироновой.
— А как Семерихин выглядит?
— Я с ним не встречался…
— Что о нем говорят?
— Благополучный служака, исполнительный. Иногда выпивает, правда, без скандалов.
— Условимся, Григорий Романович, вот о чем: не будем говорить Юре до нашей встречи с Семерихиным и до выяснения всех обстоятельств. Семерихин тоже не должен знать, что мальчик в Москве.
— А может, не тянуть резину, приехать к нему и все рассказать? У нас других дел по горло, вы же знаете.
— А вдруг окажется, что мальчику нельзя жить в семье Семерихина?
— Нельзя, так отправим обратно. Отец скажет, откуда приехал мальчишка.
— Как это у вас всегда все просто, — с укоризной сказала Людмила Васильевна.
— А что вы предлагаете? — удивился Григорий Романович. — Он у нас не один, чтобы столько им заниматься.
— Вы знаете мой принцип: я не люблю, когда всех детей рассматривают оптом. Надо к каждому найти подход.
— У нас с вами жизни на это не хватит.
— Так не будем же терять время на отвлеченные разговоры. Считайте, что я уже взяла на себя встречу с Семерихиным, — сказала Людмила Васильевна. — И для начала попросим помощи у работников райжилотдела, у Мироновой.
В подъезд райисполкома вошел высокий мужчина лет сорока, одетый как-то небрежно и не по моде. Вынул изо рта папиросу, бросил под ноги, придавил ботинком и стал подниматься наверх. Спросил у незнакомой женщины:
— Не скажете, как пройти к Мироновой?
Женщина была чем-то расстроена, сердито ответила:
— Третья дверь направо.
В комнате сидели две женщины: одна ближе к двери, другая в углу, отвернувшись, уткнулась в бумаги.
— Здравствуйте, — сказал вошедший. — Кто будет товарищ Миронова?
— Я, — подняла голову ближняя женщина. — Слушаю вас.
Мужчина представился.
— Семерихин, из научно-исследовательского института. Вызывали?
— Садитесь, пожалуйста, — пригласила Миронова, ставя стул таким образом, чтобы Семерихин сел спиной ко второй женщине, которая до конца разговора не повернулась.
Мужчина вежливо улыбнулся, сел на предложенный стул.
— Я пригласила вас в связи с вашим заявлением. Кое-что нужно уточнить.
— Чего тут неясного? Прошу трехкомнатную квартиру, треугольник института поддерживает. До каких пор мне жить в развалюхе? Старший научный сотрудник, а печку топлю дровами и воду ношу из колонки. И жена работает, семья большая.
— Сколько человек?
— Я с женой и четверо детей, — произнес он заученную фразу.
— Вы написали в заявлении и вот сейчас говорите, что у вас четверо детей, а по другим данным детей у вас трое.
Семерихин полез в карман за сигаретами, но не решился закурить, сунул пачку обратно.
— Один ребенок живет не с нами. Но он все равно мой, и жилплощадь ему положена.
— Где же он живет?
— Это, по-моему, никого не касается.
— Вы же знаете, что жилплощадь предоставляется только тем, кто фактически проживает в семье. Если ваш ребенок не живет с вами в старом доме, значит, вы не возьмете его и в новую квартиру.
— Что гадать о будущем? — сказал мужчина. — Вам со стороны легко судить, а вы в мою шкуру влезьте, тогда и скажете, могу я сына взять в новую семью или нет?
— И давно он не живет с вами?
— С самого дня рождения. Двенадцать лет собираюсь взять, и каждый раз возникают препятствия. Как ни кинь, а все выходит, лучше ему оставаться у чужих, чем ехать к родному отцу.
Семерихин снова вынул сигарету, стал мять ее пальцами.
— Разрешите? — спросил он.
— Курите, курите.
— Благодарю вас.
Зажег сигарету, глубоко затянулся. Полез в карман, вытащил платок, стал вытирать вспотевший лоб и лысину.
— Вы не думайте, что я какой-нибудь, знаете, хлюст, что ли, уклоняюсь от отцовского долга. Уверяю вас.
— Почему же вы не берете его к себе?
— Кто знает, может, и возьму.
Семерихин пытался расположить к себе собеседницу, перешел на более задушевный тон.
— У сына нет матери, умерла при родах. Мальчик остался на руках у ее сестры. Женщина бездетная, медицинский работник. Она и воспитывает его как родного. Я честно скажу, виноват перед покойной женой. Нехорошо поступил, до сих пор мучаюсь. Работал я механиком на рудниках, часто уезжал в командировку, ну и связался с одной женщиной. А жена в то время была беременная. Связала в узелок бельишко, оставила мне старшего сына и подалась на станцию в пургу и лютый мороз. Чудом живая, добралась за пятьсот верст к своей сестре, там родила и скончалась.
Он погасил окурок и закурил новую сигарету.
— И вы до сих пор не можете решить судьбу сына.
— А как решить? То сам был бездомный, со старшим Колькой намаялся, а после общие дети пошли. Вторая жена с первого дня невзлюбила мальчишку, и он на нее все время волчонком скалится. Гляжу на него и мучаюсь, куда, думаю, еще младшего брать?
— Выходит, отказались от сына?
— Почему же? Просто ему там не плохо живется.
— Зачем же вы в заявление его вставляете? Пускай и живет у чужих, вырастет счастливый, про вас и знать не будет.
— Легко указать, — вздохнул Семерихин. — Ну и что же, что вставил? Он же мой ребенок?
Миронова с удивлением смотрела на Семерихина.
— Вы даже не написали, где живет ваш сын. Все-таки официальный документ.
— Проверять будете? Не выдумал ли я сына для лишней жилплощади? Действуйте, как хотите, только не бередите детскую душу. Жилплощадь ему полагается по закону, я и написал. И вы не имеете права исключить из состава семьи моего законного сына. Я могу идти?
Семерихин с вызовом смотрел в лицо Мироновой.
— Вы ответили на все мои вопросы, и я вас больше не держу, — спокойно сказала она.
Он кивнул головой и пошел к двери. Когда он вышел, женщина, сидящая в углу, быстро поднялась с места. Это была Людмила Васильевна.
— Вы первый раз видите этого человека? — спросила она Миронову.
— Первый, — сказала Миронова. — Жалко мальчика. Бежать за тысячи километров и найти такого отца!
Людмила Васильевна подошла к окну, взглянула на улицу из-за занавески. Миронова подошла к ней. Отсюда женщины увидали, как Семерихин пересек улицу, подошел к старенькому «Москвичу», стоящему в тени у тротуара, не торопясь открыл дверцу, сел в кабину и уехал.
На другой день утром Людмила Васильевна зашла в книжный магазин, остановилась у прилавка, спросила продавца:
— У вас есть «Граф Монте-Кристо»?
— Пожалуйста, — сказал продавец. — Вам какое издание?
— Любое.
Он достал с полки книгу, принял деньги от Людмилы Васильевны, дал сдачу, завернул книгу в белую бумагу.
— Прошу вас.
— Спасибо. До свидания.
— До свидания.