Для Алены с Лидкой это стало ударом. Казалось бы, счастье привалило — командировка в Париж, в Канны, и не просто, а на международный кинофестиваль, да в мае, в самый красивый цветущий месяц! Такое могло только присниться! Но стать Золушкой среди расфуфыренных капиталистических принцесс совсем не хотелось, чтоб пальцем тыкали и шикали, как на деревню в обносках. В чем ехать, что брать, как удивить? Ведь там все время на людях, сплошные коктейли, встречи, приемы и торжественные ужины с обедами! А как добыть нарядов на две недели? За десять дней сшить точно не получится. Не в кокошнике же с павловскими платками ехать! А в ателье Литфонда тоже было глупо соваться с такими сроками, засмеют!
Лида с Аленой стали остервенело вываливать все вещи из гардероба на тахту, все, до последней тряпки. Лидка побежала посмотреть, что еще можно предложить дочери из своего, но нет, кроме газовых шарфиков, кокетливых шляпок из итальянской соломки и остатков духов «Красная Москва», ничего пригодиться не могло, рост у Лидки был намного меньше.
Рысью с двумя большими сумками прибежала Павочка. Лида попросила ее поискать, что из выходных платьев могло бы подойти Алене для фестиваля. Знала, что у той имеется. Сумки открыли, содержимое разложили на полу, другого места нигде уже не оставалось, вещи были раскиданы повсюду. Два Павочкиных бальных платья порадовали, прямо настоящих бальных, в пол, одно с пышной нижней юбкой, шелковое, фисташковое, с корсетом на китовом усе, с декольте невероятной глубины и пышными прозрачными рукавами из хорошо подобранного шифона в тон. По краю декольте и на манжетах шла вышивка ярким сочным розовым цветом фуксии. Павочка прекрасно вышивала и уж для себя постаралась, будьте уверены. Второе платье было еще краше, хоть и более мрачное — черное, обтягивающее, по фигуре, с высокой стойкой и длинными рукавами, закрывающими кисти рук до самых пальцев. Но сзади струящимся шлейфом элегантно волочилась вставка из дерзкого алого шелка, совершенно убийственная и неожиданная деталь. Оба платья Павочка сшила на заказ еще до войны в единственном тогда в Москве Доме моды на Сретенке у самой лучшей портнихи, какой-то заслуженной-перезаслуженной, но уже без имени, имя давно забылось.
Алена померила — оба сидели как влитые.
— Ну просто королева! В этих твоих Каннах все умрут от зависти, попомни мое слово! Таких нарядов не будет ни у кого, это ж не платья, это ж произведения искусства! Это винтаж, такое в моде всегда. А как тебе моя вышивка? — Павочка сунула в лицо Алене манжет с яркими цветочками. — Нет, ты посмотри на стежочки! А изнанка? Ты полюбуйся изнанкой! Ни одна нитка не торчит! Мне явно в нем чего-то поначалу не хватало, какое-то оно было слишком простое и я решила внести свои коррективы, вот руку и приложила! Хотя избыток вкуса убивает вкус, это еще Шекспир сказал, может, и зря, что вышивку добавила, — Павочке все равно срочно хотелось получить свою долю славы.
— Не призналась бы, я б решила, что в Доме моды такую красоту вышивали, не подкопаешься! — Лидка тоже стала пристально рассматривать вышитые цветочки, которые оплетали, словно живые, вырез, изящно подчеркивая его форму. — А ты эти платья, по-моему, к какому-то событию заказывала, я ж их на тебе помню, видела давным-давно!
— Ну да, на премьеры! Зеленое на «Веселую вдову», а черное на «Королеву чардаша». У всех баб челюсть отвисла, когда я в черном появилась. Нда, завидовали мне все тогда, но, как выяснилось, до поры до времени — была я еще душевно здоровая, с повышенным чувством справедливости, вся такая высокая, ладная, кровь с молоком, с гривой черных волос, в бабушку мою, Клавдию Семеновну, одна порода. Она в деревне под Житомиром жила, так с утра первым делом в курятник за свежим яичком, в него пару ложек домашней сметаны да пятьдесят грамм своего самогона. Это у нее называлось «ковтнуть». Ну и дожила до ста лет без истории болезни. Так вот и я в нее была, и здоровьем, и всем остальным, ну а потом вы сами знаете… — Пава замолчала, глубоко вздохнув, и тряханула головой, словно сбрасывая с себя навалившуюся боль. — Чего это я вдруг про бабушку? В общем, платья берем! Оба!
Еще пригодился палантин из куницы, который Павочка всю жизнь тщательно выдавала за соболя, местами потертый, залоснившийся, тусклый и давно отслуживший свой срок, но все-таки издалека он смотрелся вполне сносно, в связи с чем и был положен в пока еще пустой «каннский» чемодан. По поводу сумочек разгорелся мелкий спор. Павочка принесла на выбор штук десять: побольше, поменьше, настоящей кожи, дерматиновые, тканевые — на любой вкус.
— Ты их всю жизнь собирала? — Лида стала их перебирать, примеривая каждую перед зеркалом. — Куда так много-то? Прямо как в музее, я все и не помню. И ты каждую выводила в люди?
— А как же, я их обожаю! Сумку выбросить — что зуб вырвать! Пусть даже сломанная или старая, неважно. Стоят себе на полке в шифоньере, а я как открою дверцу, как взгляну на них, так душа медом обливается. Я вот эту бы предложила первым делом, она и в пир, и в мир, и в добрые люди, — Пава выцепила из сумочной кучи одну блестящую и горящую, словно отлитую из золотого самородка.
— Нет, ну что ты, она какая-то слишком мещанская, к ней надо особое платье подбирать, с бахромой или рюшками. Наши никак не подойдут, — Лидка даже немного скривилась, настолько ей не понравилось это золотце.
— Лида, много ты в сумках понимаешь, меняешь, по-моему, раз в десять лет по одной. А я знаток и ценитель! Если я говорю, что эта — жемчужина коллекции, значит, так оно и есть, я Аллусе плохого не посоветую, — Павочка вспыхивала сразу и злилась довольно смешно — начинала вздыхать, как рыба, выброшенная на берег, закатывать глаза и мелко трясти головой, отчего ее бриллиантовые сережки, казалось, звенели. В особо жестких случаях спора, когда доводов у нее уже не оставалось, ее довольно заметные гормональные усики покрывались от напряжения росой. Сережки она тоже, кстати сказать, предложила, но Алена отказалась, понимая, как они ей дороги.
В общем, в результате естественного и искусственного отбора набралось от силы на три торжественных выхода в люди — два Павочкиных наряда и одно Аллусино праздничное платье из благородного стального люрекса. Пару лет назад его привезли из Нью-Йорка, и Алена уже успела вывести его в свет на один из «Голубых огоньков». Ну и еще нашлась одна красавица блузка, импортная, полосатая, к которой не подошло ни одной достойной юбки. Потом еще у Милки одолжили модные кошачьи очки, а у жены профессора, соседки, вечно молодящейся Светочки, крупную брошь из японского жемчуга. Как она такую дорогую красоту дала — до сих пор непонятно. Видимо, была тайно влюблена в Роберта. Так решила Лидка, но дочери об этой своей догадке не сказала. У Роберта, кстати, в гардеробе тоже не было никаких новостей.
Каннский фестиваль
Вот тогда кто-то из подруг и порекомендовал обратиться к спекулянтке.
Позвонили. Пришла почти сразу, словно ждала во дворе. Лидка долго вспоминала этот визит.
Когда Лида открыла дверь, она увидела высокую и довольно молодую, лет под сорок, даму, с челкой по самые зрачки, с несгибаемой, как линейка, спиной и лицом Натальи Фатеевой для бедных, с которой что-то общее вроде есть, но мало — разве что женщина и брюнетка. Одета она была стильно — оливковый плащ-макинтош нараспашку, из-под которого выглядывали широченные серые клеши и кроваво-красный батник с длинными, чуть ли не до груди, концами воротника. Ну и мышиный, в цвет клешей, лихо завязанный шейный платок.
Дама, улыбнувшись, поздоровалась, и вдруг из-за ее головы медленно появилась вторая, точно такая же голова, с такой же точно выверенной челкой и усталым якобы фатеевским лицом. Лидка ошарашенно заморгала, пытаясь сморгнуть привиденное, но нет, стало только хуже — вторая голова еще больше оторвалась от первой, показав шею, замотанную в серый мышиный платок с точно таким же узлом, плечи в макинтоше, пока все это наконец не отпочковалось от первой и не встало рядом.
Лидка ахнула и всплеснула руками, решив, что всё, приехали, это симптом какой-то страшной мозговой болезни или психрасстройства. Первая дама шагнула в сторону, чтобы во всей красе показать своего двойника.
— Каролина, — представилась первая.
— Катарина, — тем же голосом сказала вторая.
— Мы близнецы, — произнесли они хором.
Лида шумно выдохнула, но улыбнулась не сразу, понадобилось время, чтобы прийти в себя.
Дамы притащили две сумки, в которых нашлось все и даже больше, основная масса вещей, конечно, была ношеная, но самое заметное выходное платье из яркого бирюзово-шоколадного крепдешина оказалось совершенно новым и даже с изящной иностранной бирочкой, прикрепленной маленькой изящной английской булавкой. Везли кому-то на заказ, но размер оказался велик, объяснили, так что платье так и зависло.
В общем, благодаря этим прекрасным всемогущим девам в завидных клешах и особенно Павочке Алена первое время в Каннах была на высоте — что ни прием, то она в шикарном наряде — и лодочки, и шарфики, и сумочки, и броши — все в pendant!
В первый же день фестиваля, когда Алла с Робертом только, можно сказать, вошли и разложили вещи, в дверь гостиничного номера кто-то постучал. Вошла хорошо одетая простолицая женщина с тяжелым пучком волос на затылке. Она по-хозяйски огляделась, слегка улыбнулась и сразу объяснила причину, по которой пришла, сказала просто и ясно: здравствуйте, мол, я Надя Леже, вдова художника Фернана Леже, и я хотела бы, если вы, конечно, не возражаете, проверить ваш гардероб, потому что советские актрисы, ну и вообще члены советской делегации очень часто приезжают к фестивалю совершенно неподготовленными и я считаю своим долгом помочь им.
Алена с Робертом не просто очень удивились — это было бы мягко сказано, а на мгновение от неожиданности окаменели, хотя их еще в Москве предупреждали о возможном ее появлении. Роберт пришел в себя первым, взглянул на застывшую жену, нежно поцеловал ее в висок и сказал: «Пожалуйста, проходите». Алена, все еще замедленно, открыла шкаф, где только что аккуратно развесила все свои и Роберта вещи, разделив внутреннее пространство на две половины — мужскую и женскую.