В общем, настораживала излишняя Левина красивость и незаурядный ум, в связи с чем дамам чудилось, что он готовит какие-то козни и строит далеко идущие планы — тихой сапой проникнуть в семью, внедриться в самое, так сказать, ее сердце, через оплот — Лидку— запустить свои щупальца в бюджет и, не дай бог, смошенничать каким-то своим накатанным путем или вообще обнести квартиру, когда все расслабятся. Аккуратно делились этими опасениями с Лидой. Но ответные и, кстати, вполне веские аргументы, что у Льва известный папа, достойная работа в ведущей советской газете и что он уважаемый специалист в своей фотографической области, приняты не были. А хорошая квартира и отдельная мастерская в центре — это, решили подруги, точно для отвода глаз. Поначалу этот роман они приняли в штыки и просто убили Лидку каким-то эталонным цинизмом. Своим напором и безапелляционностью среди всех, конечно же, выделялась Павочка, которая Лидке так и заявила: «Он для тебя слишком молод, раз уж мы тут с тобой делимся впечатлениями!»
Паве казалось, что она чуть-чуть обладает сверхспособностями проникать в чужие мысли и видит этого Левку насквозь, в связи с чем даже начала настоящее расследование, чтобы подтвердить свою правоту. Не поленилась, позвонила в редакцию, чтобы ей подтвердили, что да, Лев Розенталь их фотокорреспондент, но в кабинете его сейчас нет, потому что он на задании. «Знаем мы эти его задания, — процедила сквозь зубы Павочка и зачем-то прищурилась, — скорее всего, это не задание, а неистовый кобел еж».
В глубине души она понимала, что Лидка питалась эмоциями, которые, с одной стороны, украшали ее жизнь, а с другой — могли ее и уничтожить. Сколько раз в молодости она видела эти расставания, когда Лидка долго еще ходила шлангом, ее мотыльковые взмахи ресниц и кривую улыбку перед тем, как горько расплакаться. Но то в молодости. Нервы тогда были крепкими, грудь высокой, ноги легкими, а разум незамутненным. Сейчас-то страдать будет куда тяжелее. Поэтому Павочка и хотела ее спасти. И конечно, чуть-чуть завидовала, хоть и презирала себя за эту червивость.
Боевая молодость
Как-то Павочка снова воспользовалась случаем и постаралась вывести Льва на разговор — или, как она потом выразилась, на чистую воду. Лидка часто собирала у себя подруг на фрап, старинную карточную игру, к которой они пристрастились еще со времен оперетты. Играли всегда на деньги, азартно и шумно, большой компанией, много курили, пропускали по рюмочке за круг и к концу игры были хороши, ведь кругов таких было не счесть. Лидка подсадила на это дело и Левушку, который полюбил стареющих клоунесс. Он с восторгом, а порой и с недоверием слушал их невероятные страстные истории без комплексов, от которых закипала кровь и начинались мощные внезапные приливы к отдельным органам. Истории были всякие, но особенной яркостью отличались подробности про их подпольные танцевально-эротические конкурсы под общим названием «Нимфы и фавны». Этими далекими воспоминаниями девушки очень дорожили, но с течением лет эротические истории молодости обросли еще более пикантными фантазиями и несуществовавшими подробностями, хотя и без того были чересчур смелыми. Первый раз Левушка опешил от таких ошеломительных воспоминаний, но с интересом и страстью всякий раз слушал, ловя каждое слово этих милых дам с печатью застарелого полового опыта на лице, и старался не показывать своего удивления.
— Девки, самый лучший конкурс был тогда в кочегарке в Леонтьевском переулке, где подрабатывал Жорка, помните? — Надька закинула взгляд на окутанную туманом лампу и, сложив мощно накрашенные губы в трубочку, медленно стала выпускать неиссякаемую струю едкого беломорного дыма. — Это какой год был, 1933-й? Или чуть позже? Неважно, но лучше конкурса я не припомню! Ни на Пионерских прудах, в мастерской художника, ни в Малаховке у хромой Фихер, ни даже на сцене «Летучей мыши» во время ремонта, когда Мишка в оргазме упал со сцены, вот уж как там было жарко! А тут такой непередаваемый амбьянс, пекло, горы угля, возбужденная и потная публика, все в саже, полураздетые, да еще эта бешено клокочущая печка…
— Как она гудела тогда, этот страшный звук! Казалось, что все взорвется, казалось, опасно было даже проходить мимо, — вставила Лидка и хряпнула коньяка. — Кому еще налить?
— Мне можно, — разрешила Павочка, протягивая уже неоднократно опорожненную рюмку, — хотя и не люблю его. Но люди ж делали, старались. Меня тут научили айвовое вино делать, вот где чудеса! С одного стакана видна Земля с Марса!
— Павка, не отклоняй меня от темы своей астрономией. Сбиваешь! Нужно же амбьянс передать! — гавкнула Надя и продолжила: — О чем это я? Ах да-а-а-а, печка тогда добавляла, конечно, и в постановку, и в обстановку. И создавала вполне музыкальный шум, хотя тогда были еще и скрипка с барабаном! — Надька уже вся оказалась там, в своих жарких далеких воспоминаниях. — Первыми, прям как сейчас вижу, вышли Наум и Эстер, девка та еще, скажу я вам, совсем больная, просто помешанная на койке, несмотря на то что была изумительно юного возраста, помните? Родилась, наверное, уже такой озабоченной.
— Кто ж ее не помнит, — оживилась пышнотелая Тяпочка и улыбнулась, хотя улыбка уперлась в пухлые нарумяненные щечки и не смогла расползтись дальше. — Я сама ее сторонилась, она на все, что двигалось, смотрела с вожделением, даже на карлика из шапито, которого сама же потом в подсобке и изнасиловала.
— Что значит изнасиловала? — попросила уточнить интеллигентная Веточка.
— А то и значит, что сильнее его была, может, скрутила как-то, может, другим манером, она не уточняла. Физически сильнее — и все! Ну вы все это и сами прекрасно знаете, что я вам тут сейчас ликбез буду устраивать! — и она нервно затеребила крупные янтарные бусы, которые носила «от щитовидки» на полной розовой шейке. Ей точно было что вспомнить.
— Карлик еще куда ни шло, вся ее половая биография вызывала кучу вопросов! И ведь ни разу на вранье не была поймана! — хлопнула себя по коленкам Надька.
— А при чем тут вранье? — удивилась Павочка, снова закуривая сигарету. — У нее точно было бешенство матки, а это уже диагноз, никуда не денешься. Меня хоть застрели, чтоб я так направо-налево…
— Даже когда молодая была? — удивилась Лида.
— Да не по этому я делу! А если затевалось что, то у меня всегда лекарство было от мужской похоти, ни разу не подводило! Как только мужик снимал штаны, я безудержно начинала смеяться, ну просто ржала как лошадь! И представьте себе, это всегда работало безотказно — ни один так и не смог! — с некоторой гордостью сказала Павочка и во весь голос, с переливами засмеялась, словно перед ней стояла очередь из мужчин со спущенными штанами. Потом попыталась подняться, чтобы сбегать в туалет, но задняя дородность не позволила встать с первого раза. Она закряхтела, охнула и заелозила на стуле, чтоб продвинуться к самому краю, и наконец с протяжным «ф-ф-фух-х-х» поднялась в полный рост.
— Не хочу сказать, девки, что старею, — снова хохотнула она, — но все те звуки, что я когда-то издавала в постели с мужем, я теперь издаю, просто вставая со стула.
Леве снова стало неловко — вернее, еще более неловко, чем раньше. Он крутил перед собой рюмку и страстно хотел выпить, но понимал, что ватерлиния уже близко.
— Ну, про твою великую простоту мы знаем, — бросила Надька.
— В смысле? Я, дорогая моя, не была вертихвосткой, как вы все, а всегда шла к смыслу и к самой сути. Думаете, я не помню всю эту череду ваших романов еще в те времена, когда мы работали, — один за другим, один за другим, словно соревнование! У вас на работу времени не оставалось! И помню, девки, какие ахи-охи всякий раз были, — Пава остановилась в дверях и сделала красивую театральную паузу. Потом пристально, словно что-то выискивая, посмотрела каждой из подруг в глаза и продолжила: — Да и свой собственный опыт поимела, сами знаете. В общем, поняла, что благородства в мужиках искать нет смысла, благородными могут быть только металлы. — Пава дымнула сигаретой. — А так, конечно, повспоминать одно удовольствие, согласна. Но на душе уже не скребет, волосы не дыбятся, слушаю, словно не имела к этому никакого отношения.
Повисла тишина. Дамы молчали по-разному: Лидка — с таинственной улыбкой, Оля — задумчиво и отрешенно, словно стараясь припомнить что-то яркое из прошлого, но тщетно, Ветка, как женщина с причудой, — прищуриваясь и мечтательно рассматривая дым, окутывающий люстру, Тяпочка — радостно оскалившись во всю вставную челюсть, словно оставалась все еще девственницей и это все было не про нее, а Надька вообще закрыв глаза. Вдруг мигом открыла и продолжила свой рассказ:
— Да ладно тебе, ну хоть повспоминать остается, и особенно приятно, когда есть что! И потом, что ни говорите, а хорошее это было дело, творческое, а не разврат, как некоторым тогда казалось. Испытание для больших артистов! Так и стоит перед глазами, как эти двое вышли из темных углов кочегарки — на угольном фоне, сияюще-белые, словно лакированные, и скользкие, как рыбы… Появились под бой барабана, словно материализовались, — ручки вверх, запястья изогнуты, как на египетских фресках, — Надька это красиво показала, руки ее жили своей жизнью. — Эстер с богато разрисованным лицом, да и у Наума с лицом тоже было все красиво, но ко всему прочему еще и хрен торчал, сказка!
— Надька, не смущай молодого человека, ему же неловко! — покачала головой совестливая Веточка.
— Ты хочешь сказать, что я говорю неправду? Или считаешь, что Лева не в курсе, как это у мужчин иногда происходит? Чем это таким особенным я его удивляю? Что мы очень творчески проводили молодость? Из песни слов не выкинешь! В этом же весь смысл, не просто делать танцевальный конкурс, а с изюмом! Можно даже сказать, с чурчхелой! — Надьке так понравилось собственное сравнение, что она хрипло захохотала и закашлялась. — Ну, короче, Левочка, стали они танцевать на фоне открытой пышущей печки. Сюжет был, по-моему, про какого-то важного египетского бога и его рабыню, насколько помню.