, вопли, водка, загулы, то невероятный подъем, цветы, поцелуи в слезы, рука в руке и шипучее шампанское. Но в последнее время они стали ссориться намного чаще, видимо, срок годности этой буйной любви подходил к концу.
Однажды за столом у Крещенских разругались в пух и прах на пустом месте и, в общем-то, без причины — Милена не смогла расшифровать названия всех нот:
Do — Dominus — Господь,
Re — rerum — материя,
Mi — miraculum — чудо,
Fa — familias planetarium — семья планет, то есть Солнечная система,
Sol — solis — Солнце,
La — Lactea Via — Млечный Путь,
Si — siderae — небеса.
Мамед с ходу возмутился и застыдил ее:
— Ты не понимаешь, что меня позоришь? Не знать такие элементарные вещи!
— Забыла, ну извини, это ж не самое большое упущение… — старалась успокоить его Милена, но он вдруг запыхтел, налился краской, швырнул что есть силы вилку, которая полетела через весь стол, задев со звоном бокал с вином, и тот разбился, разлился, раскидав осколки по миске с морковным салатом… Все в недоумении замолчали. Мамед в ужасе обвел взглядом стол и по-детски трогательно и взволнованно прижал руки к груди, словно мальчуган, которого сейчас точно начнут ругать, а может, даже возьмут за ухо и выведут вон из комнаты. И произошло то, что от него никто не ожидал. По его расстроенному лицу пробежала странная волна, искорежившая его лицо, и он не смог с ней совладать, резко вздохнул и… заплакал, закрыв лицо ладонями. Потом рывком развернулся и чуть ли не выбежал на кухню, хотя что до нее было бежать — два шага! Алена поспешила за ним, но Лидка уже приняла Мамеда в свои объятия.
— Мне так стыдно, Лидия Яковлевна, так стыдно… Просто нервы совсем ни к черту. Сейчас пойду все уберу.
— Ну что ты, милый, Аллуся сама, — и Лидка страшно завращала глазами, чтобы Аллуся оставила их одних, не стояла над душой, а пошла к гостям. Алла нехотя закрыла за собой дверь.
— Что случилось, Мамедушка, что ты в таком состоянии? Я тебя не узнаю. Как так можно? Пожалей себя! — Лидка стояла, стараясь поустойчивей врасти в пол, чтобы удержать нависшего над ней высокого и здоровенного Мамеда, гладила его по плечу, еле доставая, а он искал опоры и защиты, как малое дите бежит к мамке, если что случилось.
— Да вы все знаете, не могу больше, сердце рвется! Она ж мне под кожу пролезла… Но сил больше нет. Не верю уже ей. Все.
— Ну, милый мой, что нас не убивает, нам неинтересно, правда? А зачем тебе рядом скучная и пресная баба? Ты и двух дней с такой не выдержишь. А про Миленку все уже выучил и вызубрил — смотри, какая она у тебя — красивая, озорная, да и умница большая! Ну и потом, ты сам должен все решить, ты ж свою жизнь строишь — не чужую. Ну, как сам захочешь — перемены так перемены.
— Нет, Лидия Яковлевна, — Мамед взял сигарету и запалил ее. — Часто слышишь о том, что перемены — это к лучшему, и никогда о том, как это больно. Еще и сон вчера приснился, словно мы с ней в метро, какая-то серая гулкая станция, легкий ветерок дует от только что умчавшегося поезда, пахнет шпалами и ни души. Но я еду по пустому эскалатору вверх, а она — вниз. И всё. И мы посмотрели друг на друга и разъехались. Даже сердце не екнуло. Что-то перевернулось внутри, трудно объяснить. Не знаю. Посмотрим.
Он повернулся лицом к окну и стал пялиться в темноту, выдувая дым в длинную форточку перед собой и потихоньку успокаиваясь. По проспекту шуршали машины, медленно, словно чуть-чуть переваливаясь, ползли троллейбусы, редкие нахохлившиеся прохожие торопились домой, время было уже позднее.
Мамед выкурил сигарету, вдохнул городской воздух, словно готовясь к важному шагу, и через силу пошел за стол, где все мучительно делали вид, что ничего не произошло.
На следующий день Мамед позвонил Крещенским со странным вопросом — можно ли пожить какое-то время у них на даче в Переделкино.
— Долго объяснять, Роб, уехать домой сейчас не могу, в Москве много работы. Надо просто побыть одному.
— Конечно, приезжай в любое время, там сторож, Сева, ты его знаешь, он откроет. А мы сегодня продуктов туда припрем, оставим тебе в холодильнике.
Случай на даче
Мамед не стал ждать, видимо, все окончательно решил, отправился в тот же день и сразу устроился на даче, обосновался. Погода радовала, днем ни дождя, ни тучки, сухо, тепло, ровно. Утром, ежась, он выходил на крыльцо курить, вставал, облокотившись о перила, и вдумчиво рассматривал забор, три старинные сосны с багровыми толстыми стволами и облезлые кусты уже отцветшего жасмина, а ближе к ночи вытаскивал на траву одеяло, ложился и какое-то время смотрел на звезды, даже когда небо было затянуто облаками. Иногда пробовал голос, немного тянул звук, мычал, словно распеваясь перед концертом. Где-то на соседнем участке ухал филин, Мамед попытался его копировать и даже привстал, чтобы звуки получались попохожее, и да, филин стал отзываться по-другому, чуть подоверчивей, ухал тенорком, решив, видимо, что где-то поблизости объявилась подруга. А Мамед все лежал и лежал, закрутившись в одеяло от ночной прохлады, и поглядывал туда, где было небо, словно стараясь считать ответ на вопрос, который он сам себе задавал. Потом медленно вставал и шел в дом. Придумал себе за пару дней такой ритуал и свято ему следовал. Разве что филин учуял подвох и перестал ему отзываться.
Сева из окна сторожки посматривал на длинную темную фигуру с одеялом на плече, которая пыталась раствориться в тени сада, и качал головой. Вдруг дня через три Мамед вызвал такси и уехал, но спустя пару часов вернулся с двумя полными позвякивающими сумками. Сева открыл калитку, помог донести тяжести и снова закачал головой.
После этой поездки гость исчез из видимости, запечатался, заперся, испарился, сгинул где-то в недрах дома. Он не выходил на крыльцо курить, не шоркался по участку, не переговаривался с филином и не стелил одеяло на траву. Словно и не приезжал вовсе. Хотя Сева слышал какие-то подозрительные звуки, какие-то хлопки или подобие треска, как если бы с одного могучего удара забивали гвоздь. Но не идти же спрашивать, что происходит! Шум есть, значит, жив, уже слава богу. Но когда прошло еще три дня такого же неслышно-бестелесного существования, Сева забеспокоился. Чтобы утихомирить свое волнение и ответственность, он стал наворачивать круги вокруг дома, но сначала издалека, чуть ли не с периметра участка, вроде как гуляя рядом с забором и проверяя его целостность. Но все-таки исподволь поглядывал на окна в надежде увидеть хоть какое-то движение. Потом начал сужать круги, походил по огородам и мимо яблонь, приблизился к дому и вот, наконец, прошел пару раз под самыми окнами, где ненадолго остановился, поприслушивался — но нет, ни шороха, ни всхлипа, ни вздоха. Стучать все же не решился, неудобно, а пошел прямиком с дачи в Дом творчества писателей, чтобы позвонить из телефонной кабинки, которая стояла на первом этаже рядом с окошечком администратора. Телефоны на дачах были не у всех писателей, вот и придумали такую связь с городом, удобно. Администраторша была знакомая, Севу ей представили, и она беспрекословно пустила его позвонить.
— Лидка, это ты? Слышно? Але! — Сева прислушался к шелесту и узнал-таки Лидкин голос. — Попроси Алену с Робом приехать! Але!
— Севочка, а что случилось? Что ты поднял тревогу? Как там наш гость?
— Лидок, он мне делает нервы! Ты слышишь? Он уже несколько дней не выходит из дома, а вчера вечером даже не включал свет! Скажи ребятам, пусть хоть позвонят ему на дачный. С ним происходит что-то странное… — Сева действительно нервничал, голос его дрожал и подскакивал в самых неожиданных местах. — Он то фестивалит, воет на луну ночами и сидит с утра на крыльце, то законопачивается в доме и ни гу-гу! Ты ж понимаешь, я волнуюсь! Это ж какая ответственность! Ведь не абы кто, а сам… — Сева поймал заинтересованный взгляд дежурной, рыхлой ширококостной мадам с голубыми тенями на веках, и осекся. Она, облокотившись о стол, подалась всем своим недюжинным корпусом в сторону его кабинки и томно прикрыла глаза, чтоб они ее не отвлекали от важной информации.
— Ну, час от часу не легче! Что ты, в самом деле! — удивилась Лидка. — Зачем себя навздрючивать, пока ты ничего не знаешь! Почему в тебе вдруг проснулся трус и неврастеник? Давай все неприятности по очереди! Он не выходит, не включает свет. Что в этом такого необычного? Что еще? Просто твои ощущения?
— Да, но это важно! — возмутился Сева.
— Давай, как только вернешься, сразу постучи в окно, что может быть проще! Не поманишь — не поймаешь! Что же ты за интеллигентская размазня-то такая!
— При чем тут размазня! Лидка, я заглядывал, я тихонько скребся, я ничего не увидел, ни ответа ни привета! Я не хозяин и не имею права вламываться в дом! Он ваш гость! И потом, он тут отъезжал на днях на пару часов, приехал затаренный, притащил две кошелки с бутылками! Куда ему одному столько! Думал сначала, что гостей ждет! Это ж неподъемная ситуация! Я как увидел — страшно растерялся! И поэтому неистово рекомендую тебе прислать сюда Роберта с Аленой! В срочном порядке! Пока чего не случилось!
— Прямо неистово! Ладно, я все поняла, скажу детям, чтоб ехали. Все, жди! — и Лидка, сама уже начав волноваться, повесила трубку.
Роберт с Аленой и сами чего-то перепугались, ведь такое поведение было совершенно не в характере Мамеда, он слыл общительным, живым и компанейским, а чтоб так вдруг запереться и затаиться — такого никогда за ним не замечалось. Пару раз позвонили по дачному телефону — молчок.
Дорога была свободна, Алена села за руль и домчала до Переделкино за двадцать пять минут. Всю дорогу почему-то молчали, Алла с Робертом были напряжены, каждый представлял себе страшные картины: вот приедут, вот откроют дверь, а там… Роберт курил в чуть приоткрытое окно, задумчиво щурясь на проезжающие мимо машины и пролетающие серые величественные дома Кутузовского проспекта. Постовые внимательно поглядывали на красивую женщину за рулем, но Алена не превышала, понимала, что если остановят, то на разговоры может уйти время.