Сева торопливо открыл калитку, и все втроем быстрым деловым шагом направились к даче.
— Не появлялся, Ален, как в подпол провалился… Раньше ходил, курлыкал, теперь молчок. И что настораживает — свет не включает, телевизор не смотрит, я б увидел, — успел рассказать Сева, пока они шли по дорожке к дому.
Роберт для приличия громко и торопливо постучал в окно, но ответа не последовало. Открыли ключом. Вошли. На полу были разбросаны пустые бутылки из-под всех возможных спиртных напитков, какие только продавались в винном отделе. Но не в простом, а в отделе магазина «Березка» — джин, виски, какие-то безумные, совершенно не мужские яичные ликеры и вишневые «Черри Херринги». И в придачу пивные алюминиевые баночки, которых даже в валютном продуктовом днем с огнем не сыщешь, видимо, даже там продали по большому блату. Причем разбросаны они были странно, в каком-то подсознательно знакомом порядке, но с ходу и не понять, что это могло бы напомнить. На столе стояли немытые тарелки с засохшей едой, усталые мухи лениво облетали комнату, чтобы хорошенько прицелиться и приземлиться на выбранном пованивающем огрызке. В большой комнате Мамеда не было. На веранде тоже. Ни на кухне, ни в детской, ни наверху в кабинете. Алена вопросительно взглянула на Севу:
— А он не мог незаметно уехать?
— Нет, исключено! Я неотлучно на участке, выходил только позвонить вам, и то не больше чем на двадцать минут, туда-обратно, я ж волнуюсь. Ночью тоже вряд ли, услышал бы или как дверь стукнула, или звук мотора. Не на электричку же он отправился! — стал рассуждать Сева. — Нет, должен быть дома…
— Нашел! — крикнул Роберт.
Мамед, небритый, как шмель, лежал в ванне. Без воды, конечно, просто как в люльке. Спал. Нет, он был целиком одет, все выглядело чинно-мирно, но довольно странно. Мрачный черный кафель с пола до потолка немощно поблескивал в свете одинокой лампочки и скорее поглощал те остатки света, которые от нее исходили. Под головой у Мамеда лежала подушка, снизу одеяло, чтоб помягче. Из подтекающего крана — руки никак не доходили купить прокладку, а местный алкаш-сантехник ничего поделать не смог — ему на ботинки тихонько, редкими каплями сочилась вода. Подстилка и ноги Мамеда давно промокли, судя по тому, как потемнели брюки ниже коленей. Мамед спал, по-детски подложив руки себе под щеку, и чуть слышно посапывал. Было в этой картине что-то тоскливо-трогательное, беззащитное, и при этом, как ни странно, необычайно умиротворенное.
Все трое постояли над ним. Помолчали. Переглянулись. Будить не стали. Вернулись в комнату. Алена пошла на кухню навести подобие порядка, Сева стал собирать с пола бутылки. Роберт задумался и закурил. Пошел к окну, задев головой абажур, тот качнулся, и Роберт машинально остановил его рукой, взглянув при этом вверх. Взгляд его застыл.
— Алена!
Алена вопросительно выглянула из кухни:
— Звал?
— Посмотри.
Весь натянутый на каркас абажур был испещрен круглыми одинаковыми отверстиями. Ни одного живого места. Роберт подошел к другой люстре в соседней комнате, такой же видной и красной, — та же картина. И там и там лампочки были разбиты. В окошках тоже красовались маленькие ровные отверстия, не много, но достаточно для затейливого орнамента на стекле, кое-где пошла мелкая изморось. И только сейчас на обеденном столе он увидел ПМ, спортивный мелкокалиберный пистолет Марголина, так похожий внешне на легендарный ТТ, — подарок, который знакомый генерал сделал ему два месяца назад на день рождения. Ну, хоть он и считался спортивным, «мелкашечным», пули-то у него были вполне приличного калибра — 5,6, не игрушка. «Пусть будет, — сказал генерал, — играйся, а то ж на даче живешь, если вдруг что — отпугнешь, хотя лично я бы любого пристрелил, если б ко мне полезли». Вручил прилюдно, сам вынул «играшку» из футляра, показал во всей красе и ласково протер его рукавом мундира, чтоб тот заблестел еще больше. Потом прицелился по-киношному, пару раз издав странные звуки: «Г-гэть, г-гэть», и довольно хохотнул. Все сразу, по большей части мужчины конечно, его тогда облепили, возрадовались как дети и моментально выстроились в очередь, чтобы немного пострелять по жестяным банкам, ну просто устроили целое действо — призы, крики, ажиотаж. Даже два вида шашлыка, целых два, из-за которых Лидка костьми легла, чтобы достать мясо, — бараний и куриный — не попользовались тогда таким спросом, как подаренный пистолет, который спонтанно стал гвоздем программы. У забора для страховки был поставлен большой и довольно убедительный железный поднос из столовки, Алена очень волновалась, чтоб какая-нибудь шальная пуля, пущенная мимо молока, не пробила бы забор и не покалечила соседа, и все мечтала, чтоб эта опасная затея поскорей закончилась и все гости вернулись к нормальной празднично-обжорной жизни. Но гости становились все пьянее, а пули или патроны, как их там, никак не кончались, и тогда она припрятала три оставшиеся непочатые тяжеленькие коробочки с боеприпасами, кинув на растерзание гостям всего одну. Ну и после, когда все разошлись, упаковки были возвращены в холщовую сумку, в которой уже лежал футляр с пистолетом, и все это дело сложено в шкаф с посудой. Алена почему-то решила, что если пистолет оставить почти на виду, то он никого не заинтересует.
Ну вот, заинтересовал. Мамед каким-то макаром наткнулся на него, видимо, искал рюмки или бокалы.
— Роб, а он точно жив? Ты не заметил, он дышит? — лицо Алены побледнело.
— Думаешь, он застрелился, потом залез в ванну, сложил ручки под щечкой и красиво и бескровно лег? — вроде как усмехнулся Роберт, но на всякий случай развернулся и еще раз пошел проверять, хотя и первого раза было достаточно — сопел.
Когда открыл дверь ванной, увидел, что Мамед уже сидит, чуть покачиваясь и уставившись перед собой. Глаза его были довольно расфокусированы, взгляд плавал, он явно пытался понять, что происходит, почему так темно, мокро и холодно. Потом поднял голову и увидел Роберта. Минуту помолчал. Улыбнулся.
— Роб, дорогой. Какая радость! Так темно тут… Я подумал, что умер… Как приятно, старик, снова возвратиться к жизни. Сколько я спал?
Черная ванная, кромешная темнота и звук капающей ледяной воды и правда не могли внушить особого оптимизма, особенно с бодуна.
Роберт протянул Мамеду руку и помог ему вылезти из ванны.
— Пойди переоденься, простудишься.
Через пятнадцать минут все они уже сидели за столом. Сева ушел, чтобы не мешать. Телевизор голосом Валентины Леонтьевой чуть слышно шептал о судьбах простых людей из глубинки, шла, кажется, передача «От всей души». Все в телевизоре плакали, прижимали ладони к сердцу и качали головами. Не по настроению, решила Алена и переключила на другую программу — документальный фильм, бескрайние поля, уборочная в разгаре, потные трактористы с пыльными улыбающимися лицами смотрят вдаль, за горизонт, где торжественно, мощно идут и идут комбайны, сбрасывая зерно в присоседившиеся самосвалы. Вот, жизнеутверждающе, то что надо, подумала она и чуть прибавила звук победного марша. Потом пошла на кухню, заварила крепкий чай и пожарила гренки с сыром, самое быстрое, что можно было в этой ситуации приготовить. Мамед чувствовал себя неловко и довольно скованно, совсем не в своей тарелке. Все время пытался что-то объяснить, смотрел в пол, словно стыдясь чего-то, да и речь его еще была не очень быстра и изящна после канистры разного выпитого.
— Хотел, побыть один, подумать… Не думается ни хрена. Такая тоска… вселенская, чувствую, что стал разрушаться, обваливается что-то внутри, как лавина. Понимаете? Я не… Выпить привезли? — вдруг резко переключился он и стал глазами искать сумки под столом. — Я тут намусорил немного, не в себе был, уберу. Так хорошо одному пить, оказывается, понял, что очень не люблю, когда мне мешают быть пьяным. Коктейль один несусветный придумал, — и он, словно молодой советский рационализатор, стал увлеченно и с живостью делиться опытом: — Внимательно слушайте, рассказываю один раз, кто не спрятался, я не виноват! Значит, так, принимаешь стакан водки, ничего не ждешь, сразу догоняешь бутылкой шампусика и идешь по солнечной стороне улицы. Причем важны все три компонента! Великая простота! Желательно, конечно, чтобы солнечная сторона улицы вела домой, а не от дома, иначе кульминация может застать в неожиданном месте, а хорошо бы, конечно, ближе к дому. Эффект потрясающий! Ты как бы не здесь и здесь одновременно, благостный, бессловесный и, видимо, добрый. Ни агрессии, ни злобы, ни ярости, ты большой и мягкий, а в голове бьются мотыльки, явственно так бьются, особенно в глазные яблоки, изнутри. — Речь Мамеда перестала быть слишком замедленной и плавной, приосанилась, приобрела краски. Он рассказывал воодушевленно, слишком подробно и ярко, стараясь, чтобы и Алла с Робертом смогли представить, что чувствовал он. — Иногда они, ну, мотыльки эти, бодаются настойчиво, вроде как с разбегу, крыльями трепещут, аж волны по всему мозгу идут. Потом все вместе упираются в глаза и начинают их выталкивать, вы себе не представляете! — Мамед выбросил руки вперед. — А я внутри как раз сижу, как бы у себя в голове, и смотрю, как это весело и споро у них получается, можно сказать, радуюсь! И вдруг они все разом сбрасывают крылья и превращаются в мелких вороных коняшек, — Мамед так и сказал — «коняшек», улыбнувшись краем рта. Голос его был хриплым и изнеможенным, а глаза стали масляными и добрыми, словно он наконец добился своего, с трудом приручив этих мотыльковых коней, и теперь они его, целиком и полностью его, подвластные одному хозяину. На всякий случай он посмотрел на Роберта, который не очень понимал, как реагировать на эту странную галлюцинацию, и недоуменно глядел на него, щурясь от сигаретного дыма.
— Они рвутся на свободу. Правда, так и было, я ж это явственно видел, — продолжал Мамед, поймав удивленный взгляд Роберта на Аллу. — Деться они никуда не могут, гарцуют в нетерпении, бьют копытом, пускают пар из ноздрей. Но и боль внутри начинает расти, подкрадывается, вздыбливается, я уже понимаю, что что-то грядет. И вот они поворачиваются задом к моим уже избитым глазам, все разом, как в цирке, и по чьей-то неуловимой команде хрясь копытами! Боль неземная, словно через глаза пустили электричество, все темнеет, вспыхивают звезды, и т