ы падаешь, летишь куда-то вслед за мелкими вороными, которые становятся навозными мухами, и ты словно умираешь, — Мамед даже всхлипнул от жалости к себе. — Отсюда и мое авторское название этого незабываемого коктейля — «Удар копытом», не понимаю даже, больше в нем ангельского или дьявольского. Ребята, очень рекомендую! Хотя дух вон потом, жить не хочется, вырубает… — и добавил, скривившись: — Какое это ужасное место, моя голова…
Вид у него стал пришибленный и выхолощенный, словно его всего выпотрошили, а оболочку оставили на время. Он сидел, бесцельно ковыряя вилкой кусок поджаренного хлеба и внимательно рассматривая рисунок, который оставило на нем пригоревшее масло. Монолог этот, талантливый и эмоционально насыщенный, немного даже загипнотизировал Алену с Робертом. Но Роб встряхнул головой, сбросив с себя чужие болезненные видения:
— Прекращай, старик! Живой, здоровый, красивый, одаренный! Тебя все любят, хоть первого встречного спроси! Что за уныние? — Роберт снова закурил. — Всякое в жизни бывает, держи удар! А пить до потери пульса и стрелять — большого ума не надо. Жизнь любит, чтобы ее жили!
Посидели тогда, угомонили страдальца, обласкали-успокоили, как могли, увезли с собой пистолет и оставшиеся бутылки.
Мамед в Москву сразу возвращаться не захотел, остался еще на пару дней, но мозги проветрил, бутылки убрал, вороных коней загнал в стойло, ситуацию оценил и что-то, видимо, для себя решил. Потом позвонил Крещенским уже из города, поблагодарил, сказал, что они его спасли. Уж как там его спасли, Алена с Робертом особо не поняли, но в душе обрадовались, что острота этой ситуации спала и все, слава богу, обошлось.
Встреча с Августой
А Мамед — ну что Мамед, встретился на посошок с Миленой, с ходу снова с ней поссорился, когда она заикнулась о последнем шансе и сближении. Сказал, что сблизить их после всего может только оптический прицел. Милена было задохнулась от ярости, наговорила ему кучу гадостей, в общем, спуску тоже не дала, отреагировала, как обычно, по-боевому, и встреча закончилась полным крахом пылких десятилетних отношений. Объявила, что будет жить теперь не своей жизнью, а по мотивам воспоминаний. Но Мамед развития нового сюжета ждать не стал, а тем же вечером улетел в Баку, где моментально, словно его спустили с поводка, на фестивале русского искусства познакомился с замужней оперной дивой, обнадеживающе пахнущей духами «Быть может». И сразу у фестивальных знатоков поинтересовался, как у нее на личном фронте: видимо, его уже тянуло на передовую, срочно хотелось подлечиться. Было вполне закономерно и, в общем-то, совершенно очевидно, что в одиночестве Мамеду долго побыть не получится, очень уж он был намагничен и привлекателен для страждущих охотниц. Да и потом, физически был не способен долго поститься.
Вернулся в Москву и — что вы думаете? — сразу позвонил Милене, как ни в чем не бывало рассказал о новом знакомстве. А с кем же еще было советоваться по такому личному и трепетному вопросу?
— Женись, — просто и по-деловому сказала Милена. — Она личность, этого не отнять, любит кофточки и вазочки, думаю, тебе с ней может быть интересно. — Милена, в общем-то, поняла, что будущего у них с Мамедом уже точно никогда не будет, так хоть останутся друзьями.
Ну и спустя какую-то неделю Мамед пришел в гости к Крещенским уже с этой интересной личностью под ручку. «Августа, познакомьтесь», — представил он спутницу. Августа глубоко улыбнулась, обнажив прекрасные розовые десны, и царственно посмотрела поверх голов. Миленькие ямочки, пухлые щечки, брюнетистые завитушки, холодные карие глазки. «Нет, не мое. И имя редкое — Августа…» — задумалась, улыбнувшись, Алена. Ну понятно, родилась, наверное, в августе, как ее еще можно было назвать!
Но шутки шутками, а по поводу разрыва Милены с Мамедом она все-таки страшно переживала, поскольку за все годы крепко подружилась с девушкой, считала ее своей подругой и очень сочувствовала. А теперь надо было как-то перестраиваться, подстраиваться, что Алене было несвойственно, делать приветливое лицо новой Мамедовой подруге (хотя та ее почти не замечала и вроде как делала одолжение своим приходом и вялыми ответами), находить темы для формального разговора, отсеивать шутки, на которые не всегда была адекватная реакция (с чувством юмора там было совсем неважно), и сидеть скованно и напряженно в своем же доме за своим же столом. Но уж если история приходилась Августе по вкусу, то хохотала она фальцетом, хотя певческий голос у нее был меццо. Все ждали, когда она засмеется, именно это и было действительно смешно. С бывшим мужем Августа по-быстрому тогда разошлась и теперь царила во вновь образованном государстве.
Все стало стремительно меняться. Мамед продолжал приходить, но совсем уже не так часто, как раньше, в основном только чтобы поработать с Робертом. И сразу виновато спешил домой. Лидка учуяла — не на крыльях любви летел обратно, нет, а как к строгой маме, которой обещал быть вовремя. Ошибка его в том, качала головой Лидка, что болеет-то он одной, а лечится другой, классика, попал мужик. Теперь, даже если Мамед находился в центре города рядом с Калининским, к Крещенским уже не забегал просто так, как раньше, а появлялся исключительно на званых ужинах — прилизанный, какой-то навощенный и напомаженный, приглушенно отдающий духами «Быть может» и, конечно же, всегда под руку с Августой, чинно и торжественно, словно выходил на сцену. А с Миленой все время держались за руки, как подростки. К себе они не звали: Августа не готовила, да и вообще не любила принимать гостей. Алена с Робертом долго даже не знали, где они живут. Через какое-то совсем небольшое время Мамед с Августой перестали отзываться на большую часть приглашений и ушли в какой-то параллельный мир — о них все больше слышали, чем видели среди старых друзей. Августа с тщательным хирургическим усердием отсекала все, что было до нее, не желая оставлять никаких ниточек, тянущихся из бурного прошлого Мамеда, которое, как она боялась, могло испортить ей настоящее и тем более будущее. Душно стало с ними. К телефону она подходила всегда сама и хорошо поставленным сопрано отвечала: он отдыхает, он не может, не сейчас, перезвоните позже.
И всё.
Точка.
Юбилейный банкет
С Давидом все было по-другому, хотя переходный период — от одной женщины к другой — пришелся на то же самое время, словно они с Мамедом сговорились. С первыми двумя браками Давиду не сильно повезло, так, во всяком случае, казалось заинтересованной творческой общественности, находила коса на камень, скандалы расцветали пышным цветом, еще и мама его не одобряла всю эту канитель с артистками. Но, как водится, Бог любит троицу, онто и послал ему вдруг совершенно чудесную юную ленинградку, не испорченную славой, мужчинами, деньгами и вниманием публики. Впечатление на Крещенских она произвела совершенно лучистое, светилась красотой и к тому же была умна. И немаловажная деталь — претендентка наконец-то понравилась маме Давида.
Первый бал, так сказать, первый большой выход в свет новой жены известного певца случился как раз на юбилей Роберта, на его сорокалетие, которое отмечали людно, пьяно и с большим размахом. По великому блату — а блат нужен был всегда — устроили банкет в ресторане «Московский» на третьем этаже гостиницы «Москва», человек на сто пятьдесят, не меньше. Красавец зал с видом на Кремль раздобыли по звонку аж самого Константина Федина, первого секретаря Союза писателей СССР. Чтоб не ждать у моря погоды, разгрести все другие претендующие банкеты и чтоб провести юбилей четко в срок, именно в день рождения — 20 июня 1972 года.
Выглядел ресторан чрезвычайно празднично и роскошно, даже если не принимать во внимание потрясающий вид на Кремль, — потолки, уходящие под облака и расписанные соцреалистичными картинами Лансере, высоченные коринфские колонны из уральского змеевика, тяжелые круглые люстры из синего стекла с белыми шарами-плафонами, раскидистые пальмы в резных деревянных кадках. К тому же шикарная лестница, ведущая из гостиничного фойе к ресторану, отделанная мрамором, оставшимся еще от взорванного храма Христа Спасителя, — все это не могло не вызвать трепет. Единственное, что портило ощущение праздника, — жара за тридцать, смог, дым, гарь и пепел, растворенный в воздухе, — вовсю горели подмосковные торфяники и осушенные болота. Такое уж выдалось тяжелое лето. Окна в ресторане решили законопатить, дышать было нечем, а с открытыми стало бы еще тяжелее.
Долго составляли список приглашенных — родственники, друзья, немного начальства из Союза писателей — вроде почти друзья, но не совсем — врачи, ставшие ближе многих; отдельным столбиком — те, кто собирался прибыть из других городов, — Чингиз, Мумин, Олжас. Роберт с Аленой гостей всегда принимали просто, без особых сервизов и ритуалов, но то дома, а тут необходимо было всех рассадить и соблюсти не иерархию, нет, а сделать так, чтобы людям за столом было приятно друг с другом общаться. Целое искусство! Всякое бывало в жизни, и отношения натягивались как струна, а то и лопались совсем, и, наоборот, лучшие друзья могли оказаться за противоположными концами стола. Хотелось угодить всем, всех уважить. Поэтому список начинали составлять недели за две, чтобы заранее обзвонить будущих гостей, уточнить, точно ли придут и в каком составе. Этим занималась Алена, а Лида с Павой тщательно продумывали меню.
И снова в семье Крещенских — конечно же, в женской его части — остро встал вопрос о нарядах. Если для Алены и Лидки вопрос с Каролининой помощью был уже почти решен, то подростковая Катя сомневалась, мучилась, не в силах выбрать между белым кримпленовым платьицем в розово-желтый цветочек и наимоднейшими замшевыми клешами цвета дерзкого верблюда, которые папа привез ей из далекого далека. Именно они — брюки клеш от пупа, и не просто в пол, а до самого ядра земли, — и были давнишней девичьей мечтой, которая наконец-то сбылась! Это был не просто отпад, а умереть и не встать, и когда она их в первый раз надела, просто так, для тренировки пройтись по Калининскому, оборачивались все, от стариков до новорожденных, а о средней возрастной категории и ее ровесниках уж и речи не было! И сверху — простая мужская рубашка, батник, как это было принято называть. За одним таким простояла в очереди на улице к магазину «Синтетика» сколько-то часов и купила-таки, в голубой цветуек, и это вместе с клешами называлось уже по-другому — ансамбль!