— Катюля, платьице лучше надень, такое женственное, весеннее. В замше сопреешь, жара какая! — посоветовала Лидка, да и мама была за платье. Конечно, женственность и нежность — это здорово, но Кате хотелось казаться взрослой, дерзкой и самостоятельной. Дерзкий верблюд победил.
Павочка тоже отвоевала себе место под солнцем: внаглую напросилась на юбилей сама, хоть в список гостей была, как всегда, внесена вместе с другими родственниками. Но зачем ждать милости от природы, мало ли, как оно обернется, а ей, как всегда, было уж очень интересно, как оно пройдет: кто с кем, кто в чем, кто о чем и (немаловажный вопрос!) чем будут кормить. У Лиды, конечно, немного свербело на душе, что Павочка на юбилей пойдет, а остальные подруги — нет. Обидятся, скорей всего, обидятся, думала Лида, хотя, с другой стороны, Паву до сих пор продолжали жалеть по умолчанию и на многое закрывали глаза. Зато она умела так подробно и красочно описать подругам увиденное, что создавала у них стопроцентный эффект присутствия.
Павочка попросилась сесть скромно, с самого края стола, чтоб поближе к туалету и выходу из кухни, где посвободней и обозрение получше. Пока гости накапливались, она не пошла в толпу, а стала смотреть издалека, чтобы видеть всю картину целиком, победно опершись на спинку стула и навалившись на нее всей своей тяжестью. Видно было все прекрасно, хотя изредка ей приходилось щуриться и прицеливаться взглядом, как орлице перед броском. Захотелось, скажем, получше разглядеть, что это там так активно блестит в ушах милейшей Раисы Абрамовны, жены наиизвестнейшего советского мелодиста (все его почему-то и называли мелодистом, не композитором, а именно мелодистом, видимо подчеркивая высшую степень композиторского искусства). Интересно же, сколько бриллиантиков муж наиграл своими нотками. Или, например, с кем так любезно, краснея и пофыркивая от возбуждения, воркует популярный поэт, недавно получивший премию Ленинского комсомола, но пришедший на юбилей почему-то без своей верной супруги. Ну и всякое такое. Запоминала, накапливала впечатления, чтобы потом поделиться с подругами, немного, как водится, приврав.
Хотя первым делом девочки будут интересоваться, чем кормили. Не то чтоб все из голодного края, но вопрос еды всегда стоял остро. Банкетное меню в ресторане «Московский» ничем особым не отличалось, они с Лидой это уже поняли, да и набор закусок был повсюду примерно одинаковый: обязательные оливье, селедка под шубой, холодец или заливной язык, сациви, фаршированная щука, всяческие паштеты, икра с изящной веточкой укропа, тарталетки с чесночным сыром и нарезки. «Классика не стареет», — подумала Павочка, осмотрев стол.
Постояв минут двадцать вдали от всех и слегка заскучав, Пава быстро, насколько могла себе позволить, сбегала припудрить носик и наярчить губы. Намазав рот намного шире, чем он был на самом деле, она с восторгом посмотрела на свое отражение в зеркале и привычным жестом поддернула лямку бюстгальтера. Необъятная грудь мечтательно всколыхнулась. Декольте было таким же глубоким, внушительным и низким, как и Павочкино контральто. Она считала, что три признака могут превратить обычную женщину в роскошную: высокие каблуки, глубокое декольте и яркие губы — вот и весь необходимый набор женственности на первое время. С высокими каблуками Пава завязала давно. От роскошной женщины оставались лишь декольте и губы, что для ее возраста было вполне достаточно. Проверив у себя наличие этих двух обязательных составляющих, Пава удовлетворенно улыбнулась себе в зеркало и пошла в зал.
Гостей сильно прибавилось. Они вовсю уже начинали общаться, обмениваясь последними слухами и сплетнями, вяло шутили и исподтишка, как и Павочка со своего дальнего наблюдательного пункта, оглядывали друг друга, оценивая каратность жен и лоск мужей. Официанты разносили стопочки с маленькой закуской, не шампанское, нет, как-то это было не принято, моветон, а сразу водку с черным хлебушком и распластанной пряной килькой и перышком зеленого лука, Алена попросила именно так, чтоб по-русски, по-нашему. Шампанское это кислое, которое надо не надо подавали на фестивале в Каннах, ей было непонятно, сплошная изжога, хотя бокалы высокие, красивые. А водка проще и привычнее, да и амбьянс сразу создает, в настроение вводит. Все уже немного расслабились, выпили, по привычке сгрудившись у рояля, долго стоять прямо было тяжело, и многие уже подыскивали, на что бы облокотиться. Некоторые прохаживались около столов, чтобы найти свое место — у каждой тарелки стояла табличка с именем. Спустя еще полчаса была дана отмашка, гости задвигали стульями и уселись, подсознательно проверив иерархию — все ли так, все ли устроены по негласному ранжиру, — и наконец успокоенно закивали друг другу, начав активно наполнять тарелки закусками. Пошли первые тосты. Адреса от Союза писателей, Союза композиторов, все такое приторно-одинаковое, славящее и прославляющее, строго-официальное, как под копирку, — ну что ж, такова была обязательная торжественная часть, через которую должны были пройти все юбиляры.
Праздник постепенно раскочегаривался. Сменялись блюда и поздравляльщики, но Павочка видела, что два места напротив именинника пока так и оставались. Перед приборами сиротливо стояли таблички: «Давид Коб» и «Нелли Коб». Рядом с зияющими местами сидел понурый Мамед, временами бросавший заискивающие взгляды на Августу, которая сладко и неискренне улыбалась, даже когда жевала. Иногда улыбка ее перерастала в наизвончайший смех, и тотчас все гостевые головы поворачивались на этот не совсем свойственный человеку звук. Смеялась она наоборот — не «ха-ха-ха», а отчетливо «ах-ах-ах», на самой высокой ноте и слегка захлебываясь, словно боржоми пошел не в то горло.
Все слышнее раздавался звон бокалов, все громче слышался смех, сосредоточенные официанты подливали спиртное, зал заполнился сигаретным дымом, вытеснившим уличный смрад, и вот вынесли наконец несколько целых, художественно уложенных осетров с оливками вместо глаз — гвоздь закусок. Все зацокали, закурлыкали, зашелестели, забулькали, словно ради них и собрались. Павочка отметила для себя и это. Именно тогда открылись высокие двери и в зал вошел Давид с молодой красоткой в длинном светлом платье из люрекса. По залу сразу пронесся еще более слышный, чем на вынос осетров, шелест, переходящий в змеиное шипение, словно русский язык в один момент сбросил все гласные и согласные звуки, оставив только приглушенные шипящие, — это встрепенулись жены присутствующих великих. Так иногда случается в школе — входит в класс новенькая и оказывается, что всё при ней, девчонкам и охаять особо нечего, зацепиться не за что. Шок, переходящий в разочарование. Почти так вышло и на этот раз — звон вилок прекратился, и почти в полной тишине все уставились на новоиспеченную пару, оставив в покое едва початых осетров. Каждому в глубине души стало понятно: да, случилась все же Давиду удача! Жизнь попервоначалу кусалась-куса— лась, если уж те два брака вспомнить, да все зубы и подрастеряла, хватку ослабила. Он и сам так говорил друзьям, что, мол, эти браки «пережил». Пережил, словно на фронте был, где всякое происходило — и бурные военные действия, и внезапная маленькая смерть, и минуты затишья, и снова артиллерийский огонь по всей линии обороны, — и вдруг нежданная награда или поощрение от вышестоящего по званию. Все это надо было именно пережить, а как же! Вот так, переживая «войнушки местного значения», он как-то подсознательно надеялся, что главное — переждать, перетерпеть, наступит когда-нибудь и на его улице праздник, та самая большая победа, ведь не может же быть иначе! И что вы думаете? Оказалось, что самое важное — верить. И праздник наступил.
Женщины за столом, даже те, кто еще вполне прилично видел, стали отчаянно щуриться на красотку. О, если бы только у них были лорнеты, как бы все они разом приставили их к любопытному глазу, чтобы придирчиво и завистливо разглядеть подругу Давида в наибольшем приближении! А там уж было на что посмотреть, не сомневайтесь! Павочка даже привстала, чтобы спокойно изучить эту картину маслом. Длинные, до талии, собранные в хвост, каштановые волосы, высокий лоб, ланьи глаза, кокетливо вздернутый носик, полные яркие губки, длинная шея. «Слишком уж идеально, так не бывает, без изъянов-то», — подумала Пава.
Роберт с Аленой встали, чтобы встретить и проводить их к столу, но общая пауза все длилась и длилась, как в любимом с детства «Ревизоре». Гости на мгновение заморозились, но вот оцепенение прошло и жующих и моргающих стало больше. Новоиспеченные муж и жена наконец заняли свои места, и юбилей пошел своим чередом. То было первым выходом в свет мадам Коб, об этом долго потом вспоминали, но Нелли довольно быстро стала своей, хотя далось это ей непросто — девушка из Ленинграда, да еще ставшая женой талантливого и любимого всеми московского певца, — вот уж точно перебор для столичных завистливых дам. Но ничего, смирились.
И вот наконец настало время человеческих тостов. Завставали друзья, заговорили нормальными теплыми словами и стихами. И Роберт прочитал в ответ свои:
Я действительно подкуплен.
Я подкуплен.
Без остатка.
И во сне.
И наяву.
Уверяют советологи:
«Погублен…»
Улыбаются товарищи:
«Живу!..»
Я подкуплен
ноздреватым льдом кронштадтским.
И акцентом коменданта-латыша.
Я подкуплен
военкомами гражданской
и свинцовою водою Сиваша…
Я еще подкуплен снегом
белым-белым.
Иртышом
и предвоенной тишиной.
Я подкуплен кровью
павших в сорок первом.
Каждой каплей.
До единой.
До одной.
А еще подкуплен я костром.
Случайным,
как в шальной игре десятка при тузе.
Буйством красок Бухары.
Бакинским чаем.
И спокойными парнями с ЧТЗ…
Подкупала
вертолетная кабина,
ночь
и кубрика качающийся пол!..
Как-то женщина пришла.
И подкупила.
Подкупила —
чем? —