Но Лев знал, что это забилось ее нарисованное сердце…
А Лида осталась стоять на платформе с высоко поднятой рукой и изящно выгнутым запястьем, как умирающий лебедь в агонии. И как только поезд прочавкал мимо, рука ее бессильно упала и она дала волю слезам. Не лебединым. Обычным.
Бабьим.
Отпуск
А семья собиралась в отпуск, и это было как раз вовремя. Алена даже обрадовалась, что неожиданный отъезд Льва почти совпал с их ежегодным отдыхом в Доме творчества писателей в Юрмале, под Ригой. И у Лиды сейчас хотя бы не останется много времени на страдания: надо собрать девчонок, самой сложиться, подшить-перешить, Каролину вызвать, вдруг новое-модное приглянется, Лида обожала обновки. В общем, старалась занять мать чем только возможно, чтоб та не сидела кучей в ожидании вестей от Левушки. Уехал так уехал, это было предсказуемо. Пусть не сам отъезд на ПМЖ, а то, что был и нет его, факт исчезновения. Все равно рано или поздно ушел бы, такие странные отношения долго не живут, Алена была в этом уверена. Пусть им вместе хорошо, пусть общие интересы, молодецкий задор и нежность — так оно, собственно, и было, и считывалось с них, но люди со стороны все равно прятали кривые ухмылки, пара эта вызывала непонятное или, точнее, недопонятое чувство. Да и сама Алена продолжала удивляться такому мезальянсу, хотя в глубине души мать совсем не осуждала.
Любимая мама ее, эта прекрасная и, в общем-то, чрезвычайно добрая самка богомола, поначалу довольствовалась мужчинами на пять-десять лет младше. Подробности добрачной Лидкиной жизни рассказали Алене добрые мамины подруги, Павочка так выступала с целыми сагами! Но потом Алла стала наблюдать за мамой и сама. То есть ничего она на самом деле не наблюдала, просто таким был фон ее жизни с детства, привычная картина, рутина, будни. И Алла свято верила в то, что многообразие молодых спутников матери — абсолютно в порядке вещей, так, видимо, со временем должно происходить у всех женщин. И по мере того как Лидия расцветала и зрела, шмелики вокруг нее становились все моложе. Нет, это были, конечно, не мальчики, а вполне взрослые и солидные мужчины, всего-то минус двадцать — двадцать пять лет от Лидиного и так вполне уже спелого возраста. И как Алла поняла уже совсем после, это была все же аномалия — легкая, хоть и редко встречающаяся среди женских особей человеческой вида. Ничего сверхъестественного, конечно, всякое бывает. Но всем объяснить это трудно, ведь люди — они такие люди, что никакими объяснениями не интересуются и трактуют всегда все по-своему.
Одно дело, когда мужчина старше, на это никто уже толком и не реагирует, так даже принято. И ни партком, ни райком тут не указ, сколько заявлений от общественности по инстанциям ни пиши. Но чтоб женщина старше? И настолько? Что тут можно сделать и как объяснить — просто два одиночества нашли друг друга, потом то-се, как в песне поется. Но песня песней, а тут наглядное пособие — родная мать с молодым любовником… Странно и неловко. Хотя посоветовать тут ничего было нельзя — во-первых, мнения Аллусиного никто не спрашивал, а во-вторых, предложишь чего-нибудь, а все пойдет не по сценарию — и что, всю жизнь ходить в виноватых? Так что Алена держала советы при себе, хотя они у нее в голове постоянно менялись, очень уж нестандартная сложилась ситуация. Даже Роберт включился в это негласное обсуждение и написал на Восьмое марта теще вот такое поздравление:
Я поздравлю вас удивленно,
Спрашивая совсем не для вида:
Кто же моложе?
Катька?
Алена?
Или все-таки Лида?
Все-таки Лида, был ответ.
Но вот Лева уехал, и Лида заметно погрустнела, замедлилась, рассеялась во внимании, словно внутренне беспрерывно к чему-то прислушивалась. Можно сказать, что вернулась к своему возрасту. Юрмала ее слегка оживила. Но — слегка. Она предпочитала быть по возможности одной, это с ее-то общительным и забористым характером! Или с молчаливой Лиской. Укладывала ее в коляску и задумчиво шла на вечернюю прогулку по просторному полупустому пляжу, неотрывно глядя на красный закат. Насытиться йодом, говорила. Потом стелила где-нибудь на мельчайшем бежевом песке обширное цветастое полотенце, высаживала мелкую Лиску с игрушками, высаживалась сама, иногда даже и выкладывалась во весь рост и начинала думать. Мысли ее носились в голове, бились о черепную коробку, как мячики для пинг-понга, отскакивали и снова летели в тупик. Чайки мешали, орали, носились над головой, не давая сосредоточиться. Тихо шелестели, успокаивая, волны, ветерок ворошил песчинки, выкладывая их в определенном порядке, маленькими морскими волнами и волнушками, из-за чего казалось, что весь пляж шел рябью. О Леве она старалась не думать, но мысли все равно уносили ее туда, в эту чертову Австрию, где он сейчас отбывал. Денег у него совсем не оставалось, она знала, все было отдано на оформление, а главное, на возмещение затрат на обучение — целых четыре с половиной тыщи! Столько новые «жигули» стоят! Хорошо еще, что окончил Институт культуры, а не журфак МГУ, иначе получилось бы втрое больше. Плюс лишили, конечно же, квартиры, никакого имущества уезжантам не полагалось. Шаг он сделал необратимый, что и говорить… И на что там сейчас живет — непонятно. И сколько ему еще так маяться без жилья и работы…
Лидка лежала и смотрела на высокое закатное небо распахнутыми глазами, ярко подсвеченными оранжевым заходящим солнцем. А Лиска монотонно била лопаткой по красненькому ведерку с песком, чтобы вывалить из него аккуратненький куличик.
Письмо
Когда от Льва пришло письмо, Лидка заметно встряхнулась: не ожидала, что он напишет так быстро. Одно успела получить еще в Юрмале, до отъезда. Но юрмальское письмо было не письмом, а так, открыткой с Венской оперой. Мол, приехал, не волнуйся, оформляют. Погода чудесная. Все говорят по-немецки.
Настоящие письма ждали ее в Москве. На второй или третий день после их возвращения Лиде позвонил Левушкин отец и попросил зайти к нему в редакцию «Известий», на «Пушкинскую». «Что-то случилось?» — забеспокоилась Лидка. «Нет, просто вам тут от меня подарочек, — успокоил ее он, — я же вас с днем рождения не поздравил». До дня рождения было еще далеко, Лидка сразу поняла, что это, скорее всего, привет от Левушки. Конспирация, не иначе.
Лидка надела самое красивое и скромное платье, в меру прихорошилась, словно шла на смотрины. Почему-то ей было небезразлично, как воспримет ее Левушкин отец, которого она никогда не видела. Но тот ничего не сказал, почти даже не посмотрел в ее сторону, просто передал два письма и довольно вежливо попрощался. Лидка пошла от редакции «Известий» вниз по Никитскому бульвару пешком к Калининскому: захотелось прогуляться. Лето уже устало, иссушило деревья, зажелтило траву и хорошенько запылило город. Но жизнь в тени бульвара потихоньку шла — бабушки в очечках и платочках сидели на скамейках и щурились на прохожих, няньки громко звали вечно убегающих от них детей, товарищи мужчины в белых соломенных шляпах переминались с ноги на ногу у стоек с газетами. Редкие собаки на поводке, и все, как сговорились, эрдельтерьеры, горделиво писали у отмеченных другими эрделями деревьев. Лидка пересекла Никитскую площадь и вскоре увидела слева знакомую арку, которая вела в ту самую Левушкину мастерскую. Села напротив этой арки на скамейку, достала одно из писем и стала читать, разбирая мелкий убористый почерк.
«Лидонька, любимая моя!
Очень тебя не хватает, все время думаю о тебе, скучаю. Ты просила подробно написать, как я доехал, как устроился. Пишу. Я уже на месте, доехал хорошо, только в Бресте вывернули все мои чемоданы наизнанку, искали что-то для них важное. Забрали несколько книг, в том числе “Мастера и Маргариту” Булгакова (о чем я смутно подозревал, но надеялся, пронесет) и мою любимую детскую книгу “Робинзон Крузо”! Что, почему, сам черт не разберет! Кому бедный Робинзон со своим необитаемом островом так не угодил? Или чекист просто забрал его своим детям? Смешно, ей-богу! Переворошили все вещи, и оставшуюся дорогу я снова собирал чемоданы. Как хорошо, что перевязал их ремнями, иначе бы не закрылись. Твой чемодан стойко выдержал все испытания, я им горжусь!
Когда приехали, нас долго регистрировали, изучали документы, сверяли фотографии, потом, прямо на вокзале, к нам подошли сотрудники HIAS, это Общество помощи еврейским иммигрантам, и стали беседовать с каждым, задавая, по сути, один и тот же вопрос: не хочет ли кто-то из приехавших обосноваться в Америке. Желающие нашлись, я отказался, готов к такой дали морально не был. Может, буду потом жалеть. Потом наконец всех погрузили в автобус и куда-то повезли. Так долго ехали, что мне уже показалось, везут обратно в Москву! К тебе! Должен признаться, мысль эта совершенно меня не огорчила, а даже порадовала! Но нет, привезли в какое-то странное место, огороженное забором, под названием Шенау, в довольно красивый и большой дом, почти замок. У въезда охрана в форме и с автоматами. Но не волнуйся, не эсэсовская и овчарок нет, хотя они были бы весьма к месту, все по-немецки, которого я совершенно не знаю. Все ждал, что сейчас крикнут: “Иван, хенде хох!” А у меня на это один ответ: Гитлер капут! И все тут! Но, слава богу, обошлось тихо-мирно, даже с улыбками. Поселили по восемь человек в комнате, чемоданы сдали в камеру хранения. Накормили, очень даже прилично, кстати сказать, я вообще не ожидал — на первое бульон, а второе на выбор — тушеная капуста с очень вкусными сосисками (таких никогда не ел) и отварная курица с макаронами. Еще отдельно на столе лежали булки, бери — не хочу, незатейливый овощной салат, которому я оказался очень рад, и сыр с маргарином. Потом чай-кофе в огромных термосах, печенье и большие банки апельсинового джема. Еще было полно апельсинов, сочных, вкусных. В общем, как видишь, за питание волноваться не стоит. Бытовые условия вполне сносные, хоть очень грязно и жутко пахнет керосином. Окна заляпаны жиром и грязью, такое ощущение, что дожди здесь неправильные, а какие-то масляные. Не убрано везде, хотя уборщицу пару раз видел.