– Он не вернется и не откажется, – не надейся! – вскричала Джованна.
– Если он вернется домой, отказавшись стать рыцарем, ты больше никогда не будешь сбивать его с толку своими рассказами о святых, мучениках, отшельниках и прочих божьих людях, – внушительно, с расстановкой, не сводя с жены тяжелого взгляда, проговорил Пьетро. – У него талант к торговому делу, он будет наследником и продолжателем нашего семейного предприятия, он прославит его на весь христианский мир, а может быть, и не только на христианский… Запомни мои слова, женщина, – если ты будешь сбивать Франческо с толку, я отправлю саму тебя в монастырь, и ты там проведешь остаток твоей жизни. Поверь мне, я сумею это сделать.
– От тебя всего можно ожидать! – со слезами на глазах воскликнула Джованна.
– Хорошо, что ты это понимаешь, – невозмутимо сказал Пьетро. – А насчет возвращения Франческо ты ошибаешься. Я буду не я, если мы не увидим его дома еще до Рождества.
– Но почему… – хотела спросить Джованна, но Пьетро подал ей знак, чтобы она замолчала, на цыпочках подкрался к дверям и резко открыл их. На пороге стоял Анджело, который, по-видимому, подслушивал разговор родителей.
– Что вам надо, молодой человек? – с насмешкой спросил Пьетро.
– Анджело, сынок, что ты? – ласково сказала Джованна.
– Я принес тебе счета из конторы, – ответил Анджело как ни в чем ни бывало, протягивая отцу бумаги. – Приказчики просили тебе передать.
– Я ушел из конторы меньше часа назад и был последним, кто покинул ее. Как же ты мог встретиться там с приказчиками? – возразил Пьетро, принимая бумаги. – О, да они лежат у тебя со вчерашнего дня!
– А я не говорил, что пришел из конторы только что, – немедленно нашелся Анджело. – Я просто сказал, что принес тебе счета из конторы.
– Эх, если бы у тебя был ум такой же, как хитрость, – пробурчал Пьетро. – Одной хитрости недостаточно, чтобы схватить за хвост птицу удачи; схватить-то, пожалуй, можно, а удержать – не получится… Вот тебе еще одна причина, почему лишь Франческо сможет возглавить наше торговое дело после меня, – сказал он, обращаясь к жене.
Джованна вздернула голову и пожала плечами, а на лице Анджело промелькнула злобная и завистливая гримаса.
Гвалтьеро де Бриенне не терпел неповиновения, он требовал четкого и неукоснительного выполнения всех своих приказов. Рыцарское звание, которого он добился долгой службой в оруженосцах, предоставило ему право командовать над людьми, и он наслаждался этим правом. В глубине души он презирал те нелепые ограничения, которые накладывались на рыцаря по кодексу чести: Гвалтьеро считал, что времена, когда рыцари защищали слабых и обездоленных, боролись с несправедливостью, а сами при этом терпели лишения, давно прошли. Рыцарь являл собой грозное и страшное орудие боя: такое орудие дорого стоило, значит, надо было найти того, кто мог заплатить надлежащую цену, а все остальное не имело никакого значения.
Люди, пришедшие в его отряд, тоже шли сюда не для того, чтобы защищать слабых и обездоленных, а во имя славы и денег. Гвалтьеро знал, как этого добиться, – знал он и другое: большая часть пришедших к нему должна погибнуть для того, чтобы остальные, – и прежде всего, он сам, – получили желаемое. Кому погибнуть, кому остаться в живых, зависело от Господа Бога, однако Бог был на небе, а Гвалтьеро де Бриенне – на земле, и для своих солдат он был верховным командиром.
Для того чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений на этот счет, Гвалтьеро сразу же взял новобранцев в ежовые рукавицы; он, рыцарь и дворянин, мог легко распоряжаться теми, кто не имел ни рыцарского звания, ни дворянского происхождения, а если прибавить к этому богатый опыт Гвалтьеро де Бриенне, его железную волю и упрямый характер, то понятно, что у прибывших к нему юнцов не было ни малейшей возможности ослушаться своего командира.
Для начала он подверг их испытаниям, которые были наиважнейшими для воинов, имеющих желание служить в его отряде, и эти испытания были мало похожи на предначертанные в старом рыцарском кодексе. Как известно, человек, стремящийся к рыцарскому званию, должен был доказать свое душевное благородство, отсутствие пороков и низменных наклонностей. В кодексе было сказано, что об этих качествах следует судить не по словам, ибо слова нередко бывают лживыми, и не по роскоши одеяний, ибо роскошное платье подчас скрывает жалкую и подлую душонку, обиталище низости и лжи, – но если ищешь душевное благородство, то ищи его в вере, надежде, милосердии, справедливости, отваге, преданности и иных добродетелях.
Испытывая человека на пригодность к рыцарству, говорилось далее, надлежит справляться о его нравах и обычаях; ибо если бы рыцарство не пополнялось теми, кто безупречен в отношении чести, кто дорожит ею и о ней печется, то оно бы погрязло в пороках и не смогло бы заново воссиять во славе. Человек, алчущий рыцарства, должен знать о грузе ответственности, с рыцарством сопряженном, и о тех опасностях, которым подвергаются вознамерившиеся стать рыцарями. Не столько смерти должен бояться рыцарь, сколько позора, и не столько голод, жажда, жара, холод или любые иные тяготы и мучения должны страшить его, сколько бесчестье.
Человек, обуреваемый гордыней, необразованный, речи которого столь же грязны, как и его одежды, пьяница, чревоугодник и клятвопреступник, жестокосердый, корыстолюбивый, лживый, вероломный, ленивый, вспыльчивый и сластолюбивый или погрязший в иных пороках, не должен быть рыцарем. В противном же случае, если бы в рыцарский орден вступали те, кто ему чужд, получалось бы, что нет разницы между хаосом и гармонией. Отсюда следует, что, поскольку рыцарство – это приведенная в гармонию отвага, каждый оруженосец, прежде чем быть принятым в рыцарство, должен быть подвергнут испытанию.
Наконец, в кодексе говорилось, что горбун, толстяк, равно как и тот, кто имеет какой-либо иной телесный изъян, не должен вступать в рыцарский орден, ибо было бы большой ошибкой принимать в рыцари хилых, худосочных и непригодных к ратному делу.
Из всего этого Гвалтьеро был согласен только с последним правилом, поэтому он сразу же отказал двум юношам из числа приехавших к нему: первый был слишком толст, а второй – сухорук. Для прочих началось первое испытание – на выносливость, выдержку и силу. С утра до вечера Гвалтьеро заставлял новобранцев бегать, носить тяжести, бороться друг с другом, метать копья, размахивать мечами в течение долгого времени – и совершать иные упражнения, нелегкие для тела, но необходимые для закалки будущего рыцаря.
В ходе первого испытания несколько человек сбежало из лагеря; Гвалтьеро был доволен, что избавился от слабаков, он использовал их пример для назидания остальным новобранцам. Упомянув слабость и трусость как черты, недостойные истинного солдата, Гвалтьеро пообещал, что тот, кто сбежит в бою, будет пойман и немедленно повешен. Суровый вид рыцаря не оставлял сомнений, что это обещание будет выполнено.
Второе испытание, собственно, и заключалось в проверке послушания будущих воинов. Оно проходило одновременно с первым: Гвалтьеро специально отдавал такие приказы, которые не могли не вызвать отторжения, и, к тому же, был чрезвычайно груб с новобранцами. Один из них попытался возмутиться, тогда Гвалтьеро попросту избил его и вышвырнул из лагеря; еще четверо сбежали той же ночью. «Вы пришли ко мне, чтобы стать настоящими солдатами, и я сделаю из вас настоящих солдат», – сказал Гвалтьеро тем, кто по-прежнему оставался верен ему.
Портрет мужчины в доспехах. Художник Лодовико Карраччи
Третье испытание было, по его мнению, самым серьезным: оно касалось душевных качеств новобранцев. Гвалтьеро не мог спокойно вспоминать фразу из кодекса о том, что «рыцарство – это приведенная в гармонию отвага»; эта фраза приводила его в бешенство. Он терпеть не мог умников, рассуждающих об отвлеченных предметах, а также идеалистов, вечно скулящих о чем-то возвышенном. Вопреки рыцарскому кодексу, Гвалтьеро был убежден, что именно те, кто одержим тщеславием, алчностью, жадностью и завистью, – и есть лучшие, самые надежные воины. С такими всегда было просто, ибо было ясно, чего они хотят, чего требовать от них, и как с ними себя вести.
Таким образом, третье испытание заключалось в выявлении умников и идеалистов с целью избавиться от них. Это испытание началось вскоре после того, как и Папа, и император отказались принять Гвалтьеро де Бриенне на службу, и он должен был действовать самостоятельно, предлагая свою помощь то одному, то другому свободному городу на севере Италии. Предложение помощи заключалось в том, что Гвалтьеро начинал разорять селения, принадлежащие городу: сжигать дома поселян, угонять скот и уничтожать посевы. Когда возмущенные городские власти спрашивали у рыцаря, на каком основании он это делает, Гвалтьеро отвечал, что вынужден так поступить, ибо не имеет средств для содержания себя и своего отряда. Тогда власти данного города предлагали Гвалтьеро откупные с тем, чтобы он перестал вести военные действия в городских владениях, и приступали к переговорам с рыцарем о привлечении его на службу, то есть соглашались платить ему за охрану своей территории примерно столько же, сколько он получал, разоряя ее.
На самом деле, такие переговоры велись лишь для видимости, потому что каждый крупный город имел собственные воинские силы для своей защиты, и надо было только выиграть время, чтобы собрать их, а небольшие города пользовались покровительством влиятельных синьоров или крупных городов, значит, тоже не нуждались в услугах Гвалтьеро. Он это отлично понимал и не надеялся на выгодное предложение до начала настоящей большой войны между городами, или между городами и императором, или между городами и святейшим папой, а пока довольствовался тем, что есть.
Узнав о приближении сильного воинского отряда, посланного очередным городом для борьбы с ним, Гвалтьеро быстро уходил в другую местность и там продолжал игру в кошки-мышки с новой жертвой. Поселяне стонали от постоянных грабежей рыцаря и всячески проклинали его, но он не обращал на это ни малейшего внимания; глупое мужичье совершенно не понимало военной тактики, а с точки зрения людей, сведущих в воинском деле, действия Гвалтьеро де Бриенне были безупречны. Единственно, что омрачало настроение рыцаря, это невозможность захватить чей-нибу