Его преосвященство согласился выслушать обоих Бернардоне, и сегодня сделает это в здании городского суда, потому как другого места у нас нет, – наш епископ лишь по названию епископ, а живет хуже простого священника, и в доме его не развернуться. Что ни говорите, но наш Ассизи это вам не Перуджа, будь она проклята, где у епископа есть свой дворец, – но какова честь этому наглецу Франческо! Сам епископ будет судить его, как вам это? До чего мы дожили, куда мы катимся, что за времена теперь настали?
В зале суда было не протолкнуться, все скамьи были заняты, а опоздавшие стояли в дверях. Вездесущие мальчишки стремились пролезть под ногами, но стражники гнали их прочь, – судебное заседание не предназначено для детских глаз. Духота в зале была невыносимой, ассизцы изнывали от нее и нетерпеливо посматривали на двери, откуда должен был появиться епископ. Вот, наконец, он вышел и занял свое место в кресле, на возвышении, где обычно сидели судьи; вот он подозвал к себе Пьетро Бернардоне и сказал, что готов его выслушать. Ассизцы навострили уши.
– Ваше преосвященство, господин епископ, – с должным почтением начал свою речь Пьетро, – вы знаете, зачем я сюда пришел. Мой старший сын Франческо, подобно Хаму, сыну Ноя, надсмеялся над своим отцом, забыв о чести, приличии и сыновнем долге.
Я долго прощал Франческо его дикие выходки, но всему есть предел. Я простил ему, когда он, забросив наше семейное дело, отправился к рыцарю Гвалтьеро в поисках приключений и легкой добычи. Всем известно, чем это закончилось: Франческо вернулся без денег и без славы. Другой отец не пустил бы его на порог, но я, как в той истории о блудном сыне, заколол быка по случаю возвращения Франческо и устроил богатый пир для всех горожан. Чем же отблагодарил меня Франческо? Неуважением ко мне и полным пренебрежением к занятию, которым мы зарабатываем на жизнь, а ведь я мечтал, что он станет моей надежной опорой в делах, преемником нашего семейного предприятия и утешением в моей старости.
И это еще не все. Я мог бы рассказать, ваше преосвященство, о таких поступках Франческо, за которые его по закону следовало бы посадить в тюрьму, но не стану этого делать, потому что мне стыдно за своего сына. Наверное, я плохо его воспитывал; наверное, я был слишком мягок с ним и испортил его своим попустительством, но что теперь об этом думать? Во всяком случае, он не может упрекнуть меня за строгость и жестокость. Наоборот, я всегда старался, чтобы ему жилось хорошо, лучше, чем мне в его годы, а как я жил в молодости, как со мной обращался мой отец, могут рассказать старики, находящиеся в этом зале.
– Да, старый Бернардоне был суров и не терпел неповиновения, бедному Пьетро приходилось туго, – подтвердили из зала.
Епископ кивнул:
– Продолжай, Пьетро.
– Вот я и говорю, – я был чересчур мягок со своим сыном, и от этого теперь мои беды, – вздохнул Пьетро. – Но я надеюсь, что еще не поздно все исправить. Я хотел обойтись домашними средствами, однако, воспользовавшись моим отсутствием, он бежал из дома. Я разыскал Франческо и убеждал его вернуться, но он вел себя грубо и дерзко. К тому же, он постоянно ссылается на Господа нашего и утверждает, что действует по воле Господа. Я же считаю, – а кроме меня, и многие наши горожане, – что это сумасбродство и гордыня.
– Правильно, Пьетро! – крикнули из зала.
– Тише! – епископ стукнул посохом по полу.
– Ваше преосвященство, верните мне сына, пока не поздно. Только вы можете его образумить, – твердо проговорил Пьетро, переждав шум. – Мои требования разумны, справедливы и законны. Клянусь распятием, я не накажу сына за то зло, которое он мне причинил. Если он исправится, возьмется за ум и будет помогать мне в делах, как прежде, я прощу его и забуду все обиды.
– Ты все сказал? – спросил епископ.
– Все, ваше преосвященство, – поклонился Пьетро.
– Хорошо, а сейчас послушаем твоего сына. Франческо, выйди на середину, – позвал епископ.
Франческо встал на указанное место. Он был бледен, его глаза лихорадочно блестели. Облизнув пересохшие губы, Франческо сказал:
– Ваше преосвященство, я полностью признаю свою вину. Да, я виноват перед моим отцом: я плохо отплатил ему за заботу обо мне, за мое воспитание, за то внимание, которое он мне оказывал. Он был очень хорошим отцом, и я всегда буду вспоминать его по-доброму.
– Ты говоришь так, будто я уже умер, – бросил Пьетро.
– Хочу лишь заметить, что он напрасно обвиняет меня за уход к рыцарю Гвалтьеро. Я отправился к этому рыцарю вовсе не за приключениями и не за легкой добычей. Я сам хотел стать рыцарем, то есть воином Господним, – сражаться за Господа, за нашу веру, защищать слабых и помогать несправедливо обиженным. Когда же я обнаружил, что мессир Гвалтьеро, хотя и является рыцарем, но служит иным целям, я ушел из его отряда, а вместе со мной мои друзья, Джеронимо и Клементино. Они здесь, в зале и могут подтвердить мои слова.
– Видит Бог, это так! Гореть мне в аду, если это неправда! – раздались голоса Джеронимо и Клементино.
Франциск Ассизский снимает с себя одежду. Художник Джован Баттиста Нодари
Епископ кивнул.
– Также напрасно мой отец указывает на то, что без меня ему некому помочь, некому поддержать его в старости, некому продолжить его дело, – говорил Франческо. – Мой младший брат Анджело имеет склонность к торговым делам и не помышляет о других занятиях. Он будет помощником отцу, – он уже сейчас ему помогает, – а в будущем, если на то будет отцовская воля, станет преемником всего нашего дела.
– Сравнил карася со щукой, – сказал Пьетро.
– Дай ему досказать. Тебя мы слушали, не перебивая, – укоризненно заметил епископ.
– Ты еще упрекнул меня за то, что я говорю так, будто ты уже умер, – повернулся Франческо к отцу. – Прости, но ты действительно умер для меня, отныне я принадлежу Отцу Небесному. Иисус призывал: «Оставь отца своего и мать свою, и ступай за Мною, если хочешь служить Мне». Я поступаю по Его приказу. Это не сумасбродство и не гордыня, я всегда стремился к Богу всем сердцем, а теперь жить по-другому просто не могу. Отныне я иду за Иисусом; я не сверну с этого пути.
– Неблагодарный! – воскликнул Пьетро, задыхаясь и разрывая себе воротник. – Я лишу тебя наследства, я отниму у тебя все, что дал! Я продам твоего коня, твоего Сарацина, – нет, лучше я подарю его Анджело! Я все отберу у тебя, все!
– Правильно! Пусть Франческо останется голым, если бросает своего отца! Пусть останется голым, пусть попробует! – закричали в зале.
– Тише, тише! – епископ снова постучал по полу. – Ты закончил? – спросил он Франческо.
– Да, ваше преосвященство, – ответил Франческо, вздрагивая, как от холода, но прямо и ясно глядя в глаза епископа. – Я сказал все как есть: как я понимаю и чувствую.
Епископ задумался, народ в зале напряженно ждал его решения.
– Из того, что я здесь услышал, я решил следующее, – громко и отчетливо проговорил епископ. – Ты, мессир Пьетро, не имеешь права мешать сыну следовать по пути, назначенному Господом, посему отступись от своих намерений. А ты, Франческо, если и вправду хочешь следовать за Господом, откажись от всего земного. Такова Божья заповедь.
– Верно! Очень хорошо! – раздались возгласы в зале. – Пусть от всего откажется! Пусть останется голым! Вот, вот, пусть останется голым!
– Вы хотите, чтобы я остался голым? – сверкнув глазами, воскликнул Франческо. – Что же, смотрите, – и он стал срывать с себя одежду.
– Не надо! – крикнула синьора Фульгенция, сидевшая на первой скамьях. Она была старой девой, известной в Ассизи своей застенчивостью, равно как и необыкновенным целомудрием.
Франческо снял верхнюю одежду и остался в одних штанах.
– Боже святой, не надо! – в ужасе вскричала синьора Фульгенция, закатывая глаза.
Франческо снял штаны и остался совершенно нагим.
– Возьми это, – сказал он, бросая одежду потрясенному Пьетро. – Я отказываюсь от всего, что ты мне дал. Теперь я полностью принадлежу Богу.
Зал замер. В тишине раздался стук упавшего тела: синьора Фульгенция, не выдержав такого зрелища, свалилась в обморок. Тогда толпа закричала, захохотала, а молодежь захлопала в ладоши.
Епископ встал с кресла, подошел к Франческо, прикрыл его наготу своей мантией и сказал:
– Ну, вот, ты нищим вступаешь в служение Господу. Тебе будет непросто, но я буду молиться, чтобы Он помог тебе.
Пьетро стоял, как оглушенный. До последнего момента он верил, что ему удастся вернуть Франческо, и вот теперь все пропало!
Госпожа бедность
Франческо поселился у Кривой речки, в хижине, где ему открылась истина, однако он не ожидал, что скоро найдет себе собратьев, также желающих жить в уединении и бедности. Одним из них был разорившийся купец Сабатино, который после потери всего своего состояния подумывал о самоубийстве, но узнав об уходе Франческо от мира, предпочел завязать веревку не на шее, а на поясе, – сделаться отшельником. «Терять мне нечего, и уж коли бедность сама пришла ко мне, то лучше принять ее, чем звать смерть, от которой все равно не уйти. Повеситься-то я всегда успею», – решил Сабатино и присоединился к Франческо.
Третьим их братом стал рыцарь по имени Филиппо, вернувшийся из Крестового похода. Поскольку поход был неудачным, рыцарю по возвращении домой пришлось продать последнее имущество для того чтобы рассчитаться с долгами. Хуже всего, что пришлось отдать кредиторам родовой замок, построенный еще при Карле Великом. Ничего, что замок обветшал, и главная башня его обрушилась, – он был семейной гордостью, он был славой семьи. Продав его вместе с могилами предков, Филиппо почувствовал себя предателем, недостойным носить семейное имя. Вначале он хотел постричься в монахи, но монастыри были переполнены: в это нелегкое время отбоя не было от лишившихся средств к жизни. Тот, кто не мог внести хотя бы малую лепту в монастырскую казну, был для монастыря обузой, а рыцарь, к тому же, ничего не умел делать: он ничего не знал, кроме военного искусства, и ничем не мог быть полезен монахам.