– Святые слова, – перекрестился Филиппо. – В походе против неверных мы часто терпели голод и жажду, но превыше этого были наше рвение к Господу и желание сразиться за него.
– На голодный желудок много не навоюешь, – пробурчал Сабатино из-под рясы.
– Боже мой, какой ты несносный! – с досадой воскликнул Филиппо.
– Не ссорьтесь, братья, – Франческо положил одну руку на плечо Филиппо, а другую – на плечо Сабатино. – Завтра я пойду и добуду еды.
– Куда ты собрался? – спросил Паоло.
– Схожу в монастырь святого Верекундия, попрошу у монахов хлеба. Они не откажут тем, кто, подобно им, служит Господу, – ответил Франческо.
– Я пойду с тобой, – сказал Паоло.
– Нет, я пойду один, – покачал головой Франческо. – Мне легче будет просить у них, потому что они знают меня. Моя мать постоянно отправляла этому монастырю различные припасы, а порой одаривала деньгами. Монахи не откажут мне в хлебе, а по дороге я буду просить подаяние. Вот увидите, люди помогут нам. Людские души открыты для добра… А вы пока снова наберите ягод и кореньев и ждите моего возвращения. Потерпите немного.
– Дай Бог, чтобы все совершилось, как ты говоришь. Мы, конечно, потерпим, но так ли уж добры люди? Видел я их доброту, – мрачно произнес Паоло.
– Покайся, брат, и забудь о зле, которое тебе причинили, – мягко заметил ему Франческо. – Помни о Спасителе, принявшем неслыханные страдания за людей, но не переставшим любить их.
– Мы потерпим, – сказал Филиппо. – По мне лучше умереть от голода здесь, с образом Господа в душе и молитвой на устах, чем жить в греховном мире. Мы потерпим… Потерпим? – он толкнул Сабатино.
– Чем я хуже вас? – обиженно отозвался Сабатино, откинув рясу с лица. – Я потерплю.
– Спасибо вам, братья мои во Христе, – с глубоким чувством сказал Франческо. – Нет в мире крепче уз, чем узы духовного родства.
Утром, спустившись с горы, Франческо зашагал в сторону монастыря святого Верекундия. Идти босиком по острым камням было неудобно; вдобавок Франческо распорол левую ногу и она сильно кровоточила, так что на тропинке оставались кровавые следы.
На полпути к монастырю находилась деревня, носившая столь неблагозвучное название, что его остерегались произносить вслух. К счастью, в деревне была маленькая церковь в честь святого Гонория, поэтому жителей деревни называли просто гонорийцами, а их деревню – Гонорией. Тем не менее, старое неблагозвучное название, над которым потешалась вся округа, отравляло жизнь гонорийцев, и они отличались раздражительностью и вздорным нравом.
Едва Франческо вошел в деревню, к нему потянулись ее жители.
– Глядите, еще один бродяга, – говорили они. – Мало их шляется у нас, встречайте нового гостя! Он, к тому же, больной: посмотрите на его ноги. Нет, на левую, – видите, она вся в кровавой коросте; он, наверное, прокаженный. Гоните прочь эту паршивую собаку! Не хватало, чтобы он заразил всех нас.
– Добрые люди, не бойтесь, я не болен, – сказал Франческо. – Я служу Господу нашему Иисусу Христу. Хожу босиком, потому что он не велел нам носить обувь. Ногу я ободрал о камень, а иду просить милостыню во имя Христа для себя и своих духовных братьев.
– Умник нашелся! Ишь, как рассуждает! – раздались голоса в толпе. – Не верьте ему, люди, он проходимец. Давеча такой же «служитель Господа» попросил воды напиться у бабки Теодоры, а потом спер у нее медный таз. А бывает еще хуже – воруют детей; высмотрит днем пригожих детишек, а потом придет ночью и украдет их. Гоните его вон, гоните, люди! Дайте мне камень, я брошу в него!
– Бог с вами, добрые сельчане, – поспешно проговорил Франческо. – Не берите грех на душу. Я ухожу из вашей деревни, мне ничего не надо от вас.
– Вот, вот, убирайся быстрее! Давай, не задерживайся! – кричали ему. – А лучше, все же, было бы прибить этого мерзкого пса, – как бы он не вернулся и не наделал нам бед. Черт с ним, пусть проваливает, мы же христиане, в конце концов. Наш святой Гонорий учил милосердию… Правильно, пусть этот бродяга проваливает, но если он вернется, мы его прикончим!.. Если вернется, прикончим, конечно, – надо подумать о детях, которых он погубит… Слышишь, недостойный, не вздумай возвращаться, а не то мы тебя убьем!
– Благодарю вас, добрые люди, – сказал Франческо, ускоряя шаг. – Я не вернусь, я буду теперь обходить вашу деревню стороной.
– А, ты понял, что с нами лучше не связываться! Что, не вышло у тебя? Не на тех напал! – прокричали ему вслед.
…Морщась от боли и хромая, Франческо кое-как доковылял к вечеру до монастыря святого Верекундия. Он долго стучал в ворота, пока в них не открылось окошко и не прозвучал хриплый голос:
– Кто ты и что тебе надо?
– Я Франческо, сын Пьетро Бернардоне из Ассизи. Моя мать – Джованна Бернардоне, вы ее знаете, – ответил Франческо.
– Ну и что? – сказали ему. – Чего ты хочешь?
– Пустите меня, ради Христа. Я голоден, мне негде остановиться на ночь, я поранил себе ногу, – взмолился Франческо.
– В монастыре святого Хериберта тоже сжалились над одним таким голодным, бездомным и больным. Его впустили, а вместе с ним ворвалась шайка разбойников: они вытащили из монастыря все, утащили даже серебряную раку Хериберта, – возразили из-за ворот.
– Но вы знаете мою мать! Она приносила щедрые дары вашему монастырю и еще принесет, если это будет угодно Богу, – не сдавался Франческо.
За воротами призадумались.
– А ты не врешь? Ты точно сын Джованны Бернардоне? – спросили его.
– Раньше я поклялся бы чем угодно, что я ее сын. Но с тех пор, как я посвятил себя Господу, я не клянусь, ибо Господь повелел нам: «Говорите «да», когда хотите сказать «да», и «нет», когда хотите сказать «нет»; а что сверх этого, то от лукавого». Поэтому я скажу попросту – да, я сын Джованны Бернардоне, – ответил Франческо.
– Смотри-ка, какой умный, – проворчали из-за ворот. – Ладно, я тебя впущу, но если за твоей спиной прячется кто-то, пусть останется на улице: если он вздумает войти, я огрею его дубиной.
– Да нет же, я один! Впустите меня, и сами убедитесь в этом, – улыбнулся Франческо.
– Смотри-ка, какой веселый, – пробурчали из-за ворот. – И чего ты пришел в монастырь, когда такой веселый? Здесь тебе не балаган.
Ворота приоткрылись, и Франческо прошмыгнул вовнутрь. Ражий привратник, держа дубину наготове, подозрительно оглядел его.
– Да, на разбойника ты не похож, – сказал он, – скорее, на бродягу. Твой отец богатый человек, отчего же ты ходишь в таком виде? За какие твои преступления отец отказался от тебя?
– Я сам ушел от своего отца, чтобы служить другому отцу – Отцу Небесному, – ответил Франческо.
– Смотри-ка, ушел от отца, – неодобрительно проговорил привратник. – Бросил старика – и радуется; по монастырям ходит, выпрашивает подаяние! Вернулся бы ты лучше к отцу, покаялся бы, – он бы тебя и простил.
– Я готов отработать свой хлеб, – сказал Франческо. – Любую работу дайте, я на всякую согласен.
– Смотри-ка, он согласен, – ухмыльнулся привратник. – А ты знаешь, сколько таких согласных приходит к нам каждый день? Времена теперь тяжелые, люди готовы за кусок хлеба продать душу дьяволу, – прости меня, Господи!.. Твое счастье, что наш настоятель уехал; он не любит бродяг, при нем я тебя ни за что не впустил бы. Ладно, иди за мной, – переночуешь в дровянике, он сейчас наполовину пустой; я принесу тебе воду и тряпки, чтобы ты промыл и перевязал свою рану. А утром мы с братией подумаем, какую работу тебе дать.
– Господь вознаградит тебя за доброту, – поклонился Франческо привратнику.
…На следующий день Франческо велели натаскать воды на кухню, наколоть дрова, вычистить большие кухонные котлы, а после – вывезти мусор и закопать на пустыре за монастырем. Когда он закончил все эти работы, ему дали миску жидкой просяной похлебки, луковицу и пресную лепешку.
– Святые отцы, не могли бы вы налить эту похлебку в тыквяную бутыль и дать мне ее с собой? – попросил Франческо. – А если бы вы добавили еще немного еды, я с превеликой охотой выполнил бы самую тяжелую работу, какая у вас имеется.
– Зачем тебе еще еда? – спросили у него.
– Для моих братьев во Христе, – ответил он. – Они уже два дня ничего не ели, всю еду я отнесу им.
– Мы не можем прокормить всех, кто уверяет, что служит Господу, – сказали ему. – Бери, что заработал, и ступай с Богом. Впрочем, бутыль мы тебе дадим; можешь налить в нее свою похлебку.
Франческо поклонился монахам до земли, забрал еду и ушел из монастыря.
Идти в Ассизи Франческо не хотел, но другого выхода у него не было: Сабатино, Филиппо и Паоло, голодные, ждали его. Что он им принесет? Немного похлебки, лепешку и луковицу, – слишком мало для троих.
С неприятным чувством подходил Франческо к родному городу: он помнил, как встретили его ассизцы после неудачного возвращения от рыцаря Гвалтьеро, а что же будет сейчас? Однако вначале его предчувствия не оправдались: в разгар дня горожане были заняты своими делами и лишь мельком бросали взгляды на Франческо, да иногда шептались за его спиной. Он направился к друзьям – к Джеронимо и Клементино.
– Кто там? Кого черт принес? – раздался недовольный голос за дверью дома Джеронимо.
Франческо усмехнулся: Джеронимо жил со своим дядей, грубый нрав которого был известен всему городу.
– Это Франческо Бернардоне. Дома ли Джеронимо? – сказал Франческо.
– Если бы он и был дома, я не открыл бы тебе, клянусь преисподней! Франческо Бернардоне – это не то имя, перед которым открываются двери. Ты нечестивец, безбожник и отцеубийца. По тебе плачет виселица и ты будешь болтаться на ней, – гореть тебе в аду! – просипел дядя.
– Значит, Джеронимо нет дома? Благодарю вас, – вежливо ответил Франческо и отправился к своему второму другу.
– Кто там? – раздался тонкий голосок за дверью дома Клементино.
– Франческо Бернардоне. Дома ли Клементино? – Франческо узнал тетю своего друга, женщину набожную, но пугливую, вечно всего боящуюся.