Несмотря на короткий срок пребывания в богословской школе, Гвидо считал себя настоящим студентом: он ходил в сдвинутом на левое ухо берете с пышными перьями, носил короткую разноцветную куртку, подбитую льняным полотном на плечах и на груди, а вместо штанов надевал их некое подобие, состоящее из двух отдельных штанин, привязанных шелковыми веревками к широкому поясу. Между штанин была пропущена крапчатая полоска ярко-красного бархата; сзади она застегивалась на поясе с помощью медных пуговиц, а спереди закреплялась булавками. Когда Гвидо Квинтавалле в первый раз вышел на улицу в этом наряде, ассизцы были поражены, но потом они привыкли, и у Гвидо даже появились последователи. Правда, люди, бывавшие в городах, где учились студенты, утверждали, что студенческая молодежь так не одевается, но Гвидо лишь презрительно усмехался в ответ: уж кто-кто, а он-то знал, как живут настоящие студенты!
Одеваясь для встречи с Клариссой, Гвидо дополнительно украсил свою одежду пестрыми ленточками, которые он прикрепил, в том числе, и на штанины. Этими ленточками, как своим особенным изобретением, Гвидо очень гордился: он считал, что в будущем они широко войдут в моду.
…Увидев Клариссу, Гвидо сорвал берет с головы, церемонно поклонился, а затем сделал три-четыре замысловатых прыжка, то приближаясь к Клариссе, то удаляясь от нее.
– Как пышный цветок вянет без ярких лучей солнца, так я прозябал без вас, несравненная девица Кларисса! – произнес он заранее приготовленное приветствие. – В моих мечтах вы были прекрасны, как утренняя заря, но в действительности вы еще прекраснее.
– Благодарю вас, синьор, за то, что вы посетили наш дом, – сухо поклонилась ему Кларисса.
Ее матушка Ортолана, которая сидела тут же, на кресле, подхватила разговор:
– Какой великолепный у вас наряд, синьор Гвидо! Сразу видно, что вы побывали в Париже и приобщились к высоким манерам. Вы так учтиво изъясняетесь: в Ассизи нет столь изящного молодого человека, как вы.
Гвидо громко расхохотался:
– Где же взяться в Ассизи другому такому, как я? Ведь кроме меня, никто у нас не обучался в Париже. А уж я-то там многому научился!
– Сколько же времени вы учились, синьор? – спросила Кларисса.
– Сколько времени? – смешался Гвидо. – Ну, как бы вам это сказать…
– Время не имеет значения для умного человека, – вмешалась Ортолана. – Иной может годами учиться и ничему не выучиться, а умный человек за самое короткое время выучится всему.
– Вот, вот! – обрадовался Гвидо. – Вот я и выучился всему.
– Это сразу видно, – заметила Кларисса.
Ортолана поджала губы и бросила на дочь колючий взгляд, но Гвидо был польщен словами Клариссы.
– По вас видно, что вы умеете ценить истинный ум и благородные манеры. Не то что некоторые наши девушки, которым бы все хихикать, да отпускать язвительные словечки, – сказал он ей. – Ах, девица Кларисса, вы выше всяческих похвал! Я принес вам стихи, сейчас я их прочту, – он достал перевязанный тесьмой лист тонкого пергамента, развернул его и прочитал:
Кто эту даму знал, все для того понятно:
Ведь целый свет еще не знал милей
Такой красавицы – приветливой и статной.
– Браво! – захлопала в ладоши Ортолана. – Какая прелесть! Это вы сами сочинили?
– Ну, как вам сказать, – скромно потупился Гвидо.
– По-моему, я где-то читала эти стихи, – возразила Кларисса.
– Ты что-то путаешь, – Ортолана бросила на нее еще один колючий взгляд.
– Нет, это возможно, – неожиданно согласился Гвидо. – Стихи, надо вам сказать, приходят в голову многим людям, и поскольку мы все пользуемся одними и теми же словами, что удивительного, когда эти слова складываются похожим образом? Если бы во всем мире я один сочинял стихи, они были бы у меня ни на что не похожи, но так как сочинителей в мире существует много, то и стихи у всех получаются почти одинаковыми.
– Какое превосходное рассуждение! – поразилась Ортолана. – Вот что значит ученый человек.
Гвидо улыбнулся и вдруг подмигнул ей:
– О, когда вы меня узнаете получше, вы поймете, что еще и не то могу!
– Да, конечно, – смешалась Ортолана. – Однако мы хотели поговорить кое о чем, касающемся моей дочери… Кларисса, мессер Гвидо Квинтавалле просит твоей руки, – произнесла она тоном, не допускающим возражений. – Его отец согласен на этот брак, я – тоже. Насчет приданого мы договорились, так что в воскресенье состоится помолвка, а после Рождества Пресвятой Девы Марии – свадьба. Вопрос решенный; вы с мессером Гвидо отличная пара, и я рада, что твоя судьба так благополучно устроилась.
– Да, матушка, – ответила Кларисса, не поднимая глаз.
Ортолана глянула на нее с подозрением, а Гвидо подпрыгнул от радости и воскликнул:
– Мы будем славной парочкой: что за жених, что за невеста – словно выпечены из теста! Это экспромт… Я такую свадьбу закачу, что и через сто лет в Ассизи будут помнить о ней!
Наскоро переодевшись, Кларисса оставила Бону укладывать парадное платье в сундук, а сама побежала к своей сестре Агнессе. Младшие сестры, Пененда и Беатриче, ушли с няней в церковь; Агнесса была одна и с нетерпением ждала Клариссу.
– Ну, что? Как тебе Гвидо Квинтавалле? – спросила она, едва Кларисса вошла в комнату.
– Так ты уже знаешь? – удивилась Кларисса.
– Мне Бона рассказала, пока ты была у матушки с этим Гвидо. Быстро они тебя окрутили: не успеешь оглянуться, как станешь синьорой Квинтавалле. А потом подойдет и моя очередь, но меня не удастся окрутить: я скорее умру, чем выйду замуж, – возмущенно сказала Агнесса. – Если бы ты знала, как отвратительны мне мужчины, эти грубые, грязные, вечно жующие и пьющие скоты! Позволить, чтобы это животное взяло власть надо мною, приказывало мне, что делать; чтобы оно принуждало меня жить с ним, да еще рожать от него детей?! Ну уж, нет! Лучше я уйду в монастырь и посвящу себя Богу. Какая тихая, светлая, благостная жизнь в монастыре, а весь этот мерзкий, жестокий, мужской мир пусть останется за его стенами; внутри – рай, снаружи – ад!
– Тише, не кричи, – сказала Кларисса. – Я знаю, что замужество не для тебя. Но я тоже не пойду замуж. Я не пойду замуж за Гвидо Квинтавалле…
– Замуж за Гвидо Квинтавалле? – переспросила Агнесса. – А за кого ты хочешь выйти? А, я поняла!.. Но он же…
– Не все мужчины таковы, какими ты их себе представляешь, – перебила ее Кларисса. Есть такие, любить которых – большое счастье. Ах, милая сестрица, знала бы ты, что такое настоящая любовь! – Кларисса слабо улыбнулась и прочла на память:
Полна любви молодой,
Радостна и молода я,
И счастлив мой друг дорогой,
Сердцу его дорога я —
Я, никакая другая!
Мне тоже не нужен другой,
И мне этой страсти живой
Хватит, покуда жива я.
– «Сердцу его дорога», – повторила Агнесса. – Ты ему открылась?
– Нет, – вздохнула Кларисса, – но теперь откроюсь. Медлить больше нельзя: матушка назначила на воскресенье мою помолвку с Гвидо.
– Но ведь твой Франческо почти что монах. Про него разное говорят: кое-кто говорит, что он живет, как святой отшельник, но большинство – что Франческо связался с бродягами и разбойниками.
Кларисса рассмеялась:
– И ты этому веришь? Франческо – бродяга и разбойник? Франческо?.. Никогда!
– Но, значит, он святой отшельник, – как же тогда быть с твоей любовью? – спросила Агнесса.
– Вот это-то я и хочу выяснить, – сказала Кларисса. – Прямо сейчас, не откладывая… Я иду к нему, он живет у Кривой речки. Ты пойдешь со мной?
– Пойду, я не отпущу тебя одну, – решительно ответила Агнесса. – Но если он откажет тебе, что ты будешь делать? До воскресенья осталось три дня.
– Я не вернусь домой. Или я стану женой Франческо Бернардоне, или… – Кларисса запнулась.
– Или?.. – Агнесса внимательно посмотрела на нее.
– Там видно будет, – ответила Кларисса. – Пойдем же скорее, пока здесь никого нет.
– Сейчас идем, я только возьму с собой что-нибудь из одежды, – Агнесса задумалась, а потом решительно сказала: – Нет, я ничего не буду брать. Я тоже не вернусь больше домой: уйдем, как есть, в этих простых платьях и с пустыми руками.
Крестьяне, у которых работали Франческо и его товарищи, относились к ним по-разному. Франческо они жалели, считая его безобидным юродивым, человеком не от мира сего; слушая его речи о Боге и божьих заповедях, они вздыхали и говорили: «Да, это так. Воистину так. Оно, конечно, правильно». Женщины при этом тайком шептались: «А он ничего… Мог бы хорошую девушку взять за себя. Такой молоденький, бедняжка, и вот вам… Ох, грехи наши тяжкие!».
Филиппо крестьяне почему-то побаивались: возможно, из-за его постоянно сурового вида и привычки изъясняться резко и коротко, по-военному. Но к нему же они шли за советом, стараясь запомнить слово в слово, что он говорил, и переспрашивая, если чего-нибудь не понимали.
Паоло крестьяне невзлюбили по непонятной причине. Они настороженно воспринимали все, что от него исходило: дельные, подкрепленные знанием законов советы Паоло по житейским вопросам и по тяжбам, которые были у крестьян, они выслушивали так, будто искали здесь какой-то подвох. За глаза они называли Паоло «грамотеем» и «законником», что имело для них особое значение, не очень хорошее, близкое к таким понятиям, как «хитрость» и «мошенничество».
Зато к Сабатино крестьяне относились запросто, по-свойски. Они подтрунивали над ним, отпускали шуточки насчет его полноты и явного интереса к женщинам, но больше всего их веселила страсть Сабатино к вкусной и обильной еде. Как он ни старался избавиться от чревоугодия, у него ничего не получалось: стоило Сабатино увидеть тушеную свиную ножку, или вареную телячью грудку, или жареную баранью лопатку, или запеченный куриный окорок, или копченую гусиную шейку, – он терял голову и мгновенно забывал о воздержании и посте.