Тайком от Франческо крестьяне соблазняли Сабатино, чтобы вволю посмеяться над толстяком.
– Эй, монашек, смотри, что мы принесли, – шептали ему, показывая завернутую в холстину телятину в можжевельнике.
Сабатино сглатывал слюну, сердито отворачивался и продолжал собирать виноград.
– У-у-у, как пахнет! – говорили соблазнители. – А вкус какой: свежая нежнейшая телятина, только что приготовленная, еще теплая, а к ней хлебушек прямо из печки, и сыр, на котором тает слеза, и молодое винцо. Неужели не попробуешь? Не бойся, никто не увидит, твои друзья пошли за пустыми корзинами. Ну, съешь хоть кусочек, ну, выпей хоть глоточек! Выпей за наше здоровье, не обижай нас: тут и греха никакого нет, ведь мы тебя наняли на работу, и, стало быть, мы твои хозяева. А хозяева обязаны кормить и поить своих работников, так исстари заведено, так повелел Господь; не станешь же ты нарушать то, что установлено Богом?
– Да, правда, – начинал сдаваться Сабатино. – Франческо рассказывал нам притчу о работниках на винограднике. Помнится, хозяин с ними хорошо расплатился, даже с теми, кто пришел последними. Вот, не помню только, дал он им покушать или нет?
– Само собой, дал, – убеждали его крестьяне. – И покушать, и выпить. Хороший хозяин не оставит работника голодным: кому нужен голодный работник, он и трудиться-то не сможет.
– Получается, что я просто обязан съесть эту телятину, хлеб и сыр, и запить кувшином доброго винца, – почесывая голову, заключил Сабатино. – В былые времена, когда я сам был хозяином, работавшие на меня люди не знали недостатка в еде и питье: как-то раз я поставил грузчикам, перетаскавшим мои товары на корабль, целых две бочки крепкого вина!
– Вот, видишь, – говорили крестьяне, – ты был правильный хозяин. И мы тоже правильные хозяева, так неужто ты откажешься от нашего подношения? Ах, какая телятина, ах, какой сыр, ах, какой хлебушек, а винцо какое в этом году!
– Давайте сюда! – поспешно отвечал Сабатино, забирая все, что ему принесли. – Ух, как вкусно! – мычал он через мгновение, жадно пережевывая мясо. – Ах, какое наслаждение!
– Ешь, ешь, монашек, – покатывались со смеху крестьяне. – Ей-богу, ты настоящий монах! Видели, знаем…
Не замечающий подвоха Сабатино наслаждался едой и вином, вздыхая, чмокая губами и закатывая глаза к небу.
Едва он заканчивал свою трапезу, крестьяне продолжали комедию.
– Смотри, толстячок, – толкали его в бок, – смотри, какая милашка идет, – вон она, несет на голове корзину с виноградом! Какие бедра, какие ноги, какая грудь! Из-под платка выбиваются кудряшки, а глаза, как две маслины, и как блестят! А губы пухленькие, сладенькие, – вот бы впиться в них поцелуем… Это Анита, ее не повезло с мужем, – бедняга и месяца не протянул с нею, такими жаркими были ее ласки, – но зато она теперь может сама выбирать себе дружка. Хотел бы ты провести с ней часок? Это легко можно устроить.
– Тьфу на вас! – плевался Сабатино. – Господи превеликий, святые угодники, спасите и сохраните меня от греха. Изыдите, бесы, замолкни, сатана!
– Чего ты ломаешься? Такой здоровый крепкий мужик, как ты, должен желать женщину, – продолжали подталкивать его крестьяне. – Поди, в мирской жизни много их у тебя было?
– Что было, то было, – соглашался Сабатино. – Я умел найти подход к дочерям Евы; от того и не женился, что не мог остановиться ни на одной женщине. Но с этим покончено, больше я не грешу.
– Брось, – говорили крестьяне, – знаем мы вас, монахов. Что же, ты хочешь быть святее всех? Это, брат, гордыня: наш сельский священник тебе растолкует, коли своим умом дойти не можешь. Свят не тот, кто не грешит, а тот, кто согрешив, покается.
– Верно, – кивал Сабатино, – Франческо также учит.
– Ну, так чего же ты ждешь? – удивлялись крестьяне. – Иди к Аните, поговори с ней, полюбезничай, и она тебе не откажет. А хочешь, мы замолвим перед ней за тебя словечко? Уж она тебя пожалеет, бедолагу.
Сабатино начинал кряхтеть и мяться:
– Франческо должен скоро вернуться…
– Успеешь, если по-быстрому, – говорили крестьяне. – Иди, что ли?.. Чего сидишь, как пень.
И Сабатино опять сдавался, и шел к Аните. Она привечала его, а крестьяне стояли возле сарая, где закрылись Сабатино с Анитой, прислушивались, отпускали соленые шутки и смеялись в кулак:
– Ай да, толстячок, ай да, монашек!
В конце концов, Франческо узнал о проделках Сабатино. Вечером у костра, в окружении своих друзей Франческо завел разговор о грехах, коими дьявол искушает душу человека.
– Братья, есть восемь грехов, которые касаются наших чувств и которых мы должны опасаться более всего, – сказал Франческо. – Грехи эти: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость. Первый из них, чревоугодие, есть корень зла, ибо оно вызывает рост остальных грехов. Кто постится, кто презрел страсть к еде, то поборет и другие страсти; кто поддался чревоугодию, тот беззащитен перед другими страстями. От этого в Писании сказано: «Смотрите же за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объядением и пьянством». А что такое чревоугодие? Оно бывает двух видов: чревобесие и гортанобесие. Чревобесие – это обжорство; гортанобесие – лакомство, услаждение гортани.
– Слышишь? – Филиппо хлопнул Сабатино по спине. – Бесы проникли в твое чрево и в твою гортань.
– Господи, господи, господи! – вздыхал и крестился Сабатино.
– Да, бесы проникают в нас, когда мы поддаемся чревоугодию, – продолжал Франческо. – А между тем, постом и воздержанием мы можем их изгнать, чтобы спастись от более тяжких грехов. Недаром за чревоугодием следует блуд: тот, кто предается чревоугодию, и в особенности любит мясную пищу и вино, растит в себе похоть и готовит себя для блуда. Блуд так силен, что найдет себе выход: не счесть, сколько у него форм. Блуд – это самая дьявольская из всех наших страстей, ибо он преисполнен такого соблазна, что Адам с Евой предпочли ему райское блаженство. Дьявол знал, чем увлечь людей, на что они способны променять самого Бога. Но блуд и есть дьявол, потому что за его прелестью скрывается обман, – не верьте обещаниям дьявола, он обманет вас. Далее, – тот, кто постится и подавляет блуд, тот смиренен и кроток, но кто поддался чревоугодию и блуду, тот гневен, тщеславен и горд, однако все это сменяется печалью и унынием, потому что душа опустошается страстями, и в ней, как в выжженной пустыне, становится мрачно и страшно. Вот что несет нам чревоугодие, вот что несет нам блуд.
– Господи, господи, – крестился Сабатино.
– Ты попал прямо в лапы к дьяволу, брат, – зловеще произнес Филиппо, обращаясь к Сабатино.
– Господи! – вскричал он, падая на колени.
– Ты прав, Франческо, – сказал Паоло. – Но ответь мне, зачем Господь разделил людей на мужчин и женщин? И зачем он создал их такими, что мужчине нужна женщина, а женщине – мужчина? Кроме того, ответь мне, Франческо, что такое любовь? Нет, не божественная, но земная? Может ли быть любовь без вожделения, но вожделение – это разве не блуд?
Франческо долго смотрел на огонь, прежде чем ответить.
– Что тебе сказать, брат? – наконец, сказал он. – Милосердный Бог создал Еву для Адама, чтобы тому не было одиноко: значит, даже в раю мужчине было плохо без женщины. Мне не ведом замысел Божий, но, может быть, люди были разделены на мужчин и женщин, чтобы вместе пройти длинный путь познания и, в конце концов, отринуть низменные страсти во имя высшей духовной жизни. Тогда духовная любовь заменит плотскую, ибо что может быть выше духовной любви? Любовь есть Бог, сказано в Писании; достигнув высшей духовной любви, люди достигнут Бога, вернутся к своему отцу, подобно блудному сыну, прошедшему через тяжелые испытания и познавшему, что нет ничего лучше отчего дома. Земная любовь – это веха на пути к Богу; духовная – долгожданный и радостный конец пути.
– А наш Сабатино сбился с дороги и упал в яму, – строго проговорил Филиппо. – Весь в грязи, как свинья.
– Господи, – заплакал Сабатино.
– Не будем осуждать его, – возразил Франческо. – Он изрядно рассмешил Господа своими проделками: разве это не смешно – отринуть высокое ради низменного? Будем считать, что это просто шутовская выходка. Но помни, Сабатино, всякая шутка хороша в меру: если ты и дальше будешь продолжать в том же роде, то Господь прогневается на тебя.
– Клянусь, я больше не стану грешить! Верьте мне, братья! – воскликнул Сабатино, размазывая слезы по щекам.
– Не клянись, это тоже грех, – сказал Франческо. – Помолимся вместе, братья, – он встал на колени рядом с Сабатино.
Паоло и Филиппо последовали его примеру.
На следующий день Франческо не пошел со своими товарищами в деревню, на виноградник. Он направился к церкви святого Дамиана, которую своими силами начал восстанавливать еще до окончательного отказа от прежней жизни. Кое-что уже удалось сделать, но до окончания ремонта было далеко, а Франческо хотел успеть до наступления зимы, – зимой строительство вести трудно.
Он ходил по церкви, прикидывая, за что теперь браться, а что можно оставить на потом. Он подсчитал, что остатка денег, полученных от отца за продажу Сарацина, хватит для основных работ.
Занятый своими мыслями Франческо не сразу услышал женские голоса у входа в церковь:
– Ну, и куда мы пришли? Я говорила тебе, надо было идти по левой тропинке, а ты пошла по правой. Надо возвращаться, а дома нас наверняка уже хватились: начнут разыскивать, схватят и приведут назад. Нет, ты как хочешь, а я домой не вернусь!
– Не отчаивайся. Мы найдем Франческо, я чувствую, что сегодня увижу его…
– Не меня ли вы ищете? – весело, чтобы не испугать девушек, спросил Франческо.
– Ой, тут кто-то есть! – вскричали они. – Кто здесь?
Франческо вышел из церкви.
– Пресвятая Дева, да это Франческо, – с изумлением произнесла младшая из девушек, в которой он узнал Агнессу ди Оффредуццо. – Мы пришли туда, куда надо.
– Так и должно было случиться, – сказала ее старшая сестра Кларисса.