рилась, я не ропщу, я покорилась судьбе, мало этого, я также хочу стать монахиней: что мне делать одной, в пустом доме?
– Ну, так и шла бы в монастырь, к дочерям, – проворчал Мональдо. – А то ведь она хочет передать свой дом обители с тем, чтобы самой остаться жить в нем, – сообщил он Франческо. – Мечтает обучать молодых послушниц: жить не может без того, чтобы кто-нибудь не слушал ее наставления.
– Ты несешь какую-то чушь! – раздраженно возразила Ортолана. – Я же ясно говорю: хочу уйти от мира, от мужского мира. Для меня есть только один мужчина – Господь-Бог.
– Вот, вот, она и дочерей своих так воспитала, – закивал Мональдо. – Уйму денег потратила для того, чтобы наилучшим образом подготовить их к замужеству, а сама все время внушала им ненависть к мужчинам, – ну, не дура ли?!
– А ты – грубиян, – отрезала Ортолана. – Где ты воспитывался, интересно, – на скотном дворе?
– Мы с тобой вместе воспитывались, между прочим, – заметил Мональдо. – Родители наши были людьми простыми и воспитывали нас по-простому.
– Ты лжешь, – сказала Ортолана. – Да, наши родители были небогаты, но из благородного сословия. Наш дом был типичным дворянским домом.
– Враки! – возразил Мональдо. – Ходили слухи, что наша бабка путалась с каким-то рыцарем, но до тех пор, пока ты не охмурила своего Фавароне, никто не рискнул бы утверждать, что у нас есть дворяне в роду.
– Я устала с тобой спорить, – вздохнула Ортолана. – Мы сейчас говорим не об этом. Святой отец, – обратилась она к Франческо, – зная ваше влияние, я хотела бы попросить вас замолвить за меня слово перед епископом, лишь он может рассудить меня с братом. Я хочу отдать свой дом обители, в которой посвятили себя Господу мои дочери, а брат противится этому.
– Еще бы! – вставил Мональдо.
– Но какое право ты имеешь на этот дом? Он достался мне от мужа! – воскликнула мадонна Ортолана.
– Твой муж перед смертью просил меня приглядеть за домом и имуществом. Он знал, что тебе нельзя довериться, – отрезал Мональдо. – Хорошо, что он не увидел, что сталось с его дочерьми.
– Ты обманываешь! – перебила его Ортолана. – Мой муж просил тебя приглядеть за домом? Сказки! Фавароне тебя терпеть не мог, называл грубым мужланом, и он был прав!.. Пресвятая Дева, Фавароне назначил тебя душеприказчиком?! Надо было выдумать такое! И что тебе за дело до моих дочерей?
– У меня есть свидетели, – упрямо продолжал Мональдо. – Что касается твоих дочерей, то неужели я для них чужой? Разве я им не родной дядя? Вспомни, к кому ты обратилась, когда Кларисса и Агнесса убежали из дому!
– Я теперь жалею об этом: ты все испортил, – ответила Ортолана. – Хорош дядя – не хочет отдать бедным девочкам принадлежащий им дом! Нет, ты им не дядя, ты хуже злого отчима.
– Замолчи, женщина, а то не посмотрю, что ты моя сестра: как двину, искры из глаз посыпятся, – Мональдо насупился и сжал кулаки.
– Святой отец, защитите меня от этого разбойника! – закричала Ортолана. – Просто удивительно, что он родился в нашей благородной дворянской семье! Наверно, его подкинули нам, а мои родители по своей доброте взяли его на воспитание.
– Сама ты подкидыш, – возразил Мональдо. – Поглядите на нее, святой отец: в ней есть что-то цыганское.
– Тише, – Франческо встал между ними. – Как бы там ни было, но вы в самом деле из благородного семейства. Вам не годится вести себя, как торговцы на базаре, не смешите людей. Мадонна! Синьор Мональдо! Примиритесь, прошу вас.
– Это он довел меня, – сказала Ортолана. – Он вывел бы из себя даже святого Мартина. Поневоле забудешь о дворянском поведении.
– Помолчала бы! Тоже мне, дворянка, – пробурчал Мональдо.
– Я не буду ни о чем просить епископа, пока вы не договоритесь между собой, – решительно прервал их Франческо. – Если нет согласия в доме, то как можно распоряжаться домом?
– Что, получила? – захохотал Мональдо. – Чья взяла?
– Все равно будет по-моему, я своего добьюсь, – ответила Ортолана. – Святой отец, хоть вы и не хотите совершить доброе дело, но у нас кое-что есть для вас, – язвительно сказала она Франческо. – Я не держу на вас зла, напротив, я жервую вам десять золотых сольдо на благотворительность, – она сделала знак Мональдо, и тот угрюмо подал Франческо мешок с деньгами. – Столько же я внесу на обитель, где спасаются мои любимые дочери, когда сама стану смиреной монахиней, – она испустила громкий вздох.
– Мне ничего не надо, – второй раз за сегодняшний день попытался отказаться Франческо.
– Нет уж, возьмите, святой отец, вы обязаны взять, – вмешался Мональдо. – Весь город потешается над нами: люди не могут забыть, как мы с вами поссорились. А если вы возьмете деньги, стало быть, вы нас простили, – это отец Фредерико нас надоумил.
– Отец Фредерико – наимудрейший человек, – сказал Франческо. – Счастье, что он живет в Ассизи.
– Возьмите же эти деньги на благотворительность, святой отец, – с милой улыбкой проговорила Ортолана.
– Что же, возьму, – обреченно согласился Франческо. – Пусть этот дар не совсем искренний, но он и впрямь ведет к прощению. Облегчим свои души.
– За десять золотых сольдо можно искупить все грехи на свете, – проворчал Мональдо.
– Ты опять?! – дернула его за рукав Ортолана.
– Молчу, – Мональдо зажал рот рукой.
Едва Франческо проводил их, к нему пришли его былые друзья – Джеронимо и Клементино.
– Ну, ты стал знаменит! – издали закричал Джеронимо. – В городе полно приезжих, которые хотят тебя видеть.
– Мы пошли по короткой дороге, чтобы всех обогнать, – прибавил Клементино, – но у тебя и так не протолкнуться.
– Поговоришь с нами? – спросил Джеронимо, подойдя к Франческо. – Или нам подождать?
– Скажи прямо, мы не обидимся, – сказал Клементино.
Франческо обвел взглядом тех людей, которые сидели и лежали на берегу Кривой речки, что-то варили, жарили, стирали у берега, спали или просто стояли и пристально смотрели на него, и ответил:
– Кроме вас мне, пожалуй, сейчас не с кем поговорить. Только отойдем подальше, а не то кто-нибудь из моей братии, или какой-нибудь грамотей из пришлых станет подслушивать и записывать. Вначале меня это смешило, потом стало сердить, но в конце концов я смирился. С самого начала я повел себя неправильно: мне надо было уйти в пустыню и жить там наедине с Богом, а я обзавелся товарищами. Куда теперь от них деться? А их становится все больше…
– Да, мы заметили. Здесь у тебя целый монастырь, – сказали Джеронимо и Клементино, а после переглянулись, и Джеронимо тайком вытащил из-за пазухи маленький мешочек. – Пять золотых; все, что смогли, – шептали они. – Не отказывайся. Возьми для своей братии.
– Это самый дорогой подарок сегодня, – растроганно проговорил Франческо. – Спасибо вам, друзья: я знаю, что эти пять золотых нелегко вам дались.
– Да чего там! – махнул рукой Джеронимо.
– Расскажи нам лучше, как живешь, – спросил Клементино.
– Как шут, шутки которого неудачны, – Франческо снова помрачнел. – Я шутил с Богом, а он пошутил со мной. Я хотел жить в бедности, а он дал мне богатство. Что же, Господин может себе позволить пошутить над своим шутом.
Джеронимо и Клементино удивленно уставились на него.
– Ты живешь в богатстве? Ты, должно быть, опять шутишь?
– Вот, видите, до чего я дошутился: теперь и не поймешь, где шутка, а где нет, – подхватил Франческо с грустной улыбкой. – Но не будем обо мне; расскажите лучше, что у вас нового?
– Что может быть нового в Ассизи? – возразил Джеронимо. – Если бы не твоя известность, город умер бы от скуки.
– Да, приезжие оживляют Ассизи, – кивнул Клементино. – Тот француз, скажем…
– Ах, француз! – Джеронимо взглянул на Клементино, Клементино взглянул на Джеронимо, и оба они рассмеялись.
– Что за француз? – встрепенувшись, спросил Франческо.
– Понимаешь, приехал к нам недели две назад француз, – принялся объяснять Джеронимо.
– Приехал, чтобы услышать твое золотое слово, – перебил его Клементино.
– О, господи! – покачал головой Франческо.
– Да, твое золотое слово, – подтвердил Джеронимо, – но в первый же день пошел в трактир…
– …И так и сидит там до сих пор, – подхватил Клементино. – Вина он выпил море!
– Целую бочку, не меньше, – вставил Джеронимо. – А какие уморительные штуки выделывает!
– Какие истории рассказывает! – расхохотался Клементино. – Все наши помирают со смеху. За это его и кормят и поят, у него самого нет ни шиша.
– А песня его! – с восторгом воскликнул Джеронимо. – Он горланит ее по десять раз на дню. Как там в ней поется…
– Я запомнил, – перебил его Клементино. – Значит, так:
Был я молод, был я знатен,
был я девушкам приятен,
был силен, что твой Ахилл,
а теперь я стар и хил.
Был богатым, стал я нищим,
стал весь мир моим жилищем,
горбясь, по миру брожу,
весь от холода дрожу.
Хворь в дугу меня согнула,
смерть мне в очи заглянула.
Плащ изодран. Голод лют.
Ни черта не подают.
Люди волки, люди звери…
Я, возросший на Гомере,
я, былой избранник муз,
волочу проклятья груз.
Зренье чахнет, дух мой слабнет,
тело немощное зябнет,
еле теплится душа,
а в кармане – ни шиша!
До чего ж мне, братцы, худо!
Скоро я уйду отсюда
и покину здешний мир,
что столь злобен, глуп и сир.
– А когда француз ее поет, он смеется или плачет, – сказал Джеронимо.
– А иногда смеется и плачет одновременно, – прибавил Клементино.
– Смеется и плачет? – переспросил Франческо. – Так возьмите же эти деньги, – он пнул ногой мешки, полученные от Джованны и Ортоланы, – и отдайте их вашему французу. Здесь сто десять золотых.