– Это главное для тебя, – сказал Иоганн едва слышно.
– Ну, что ты застыл? – дернул его за рукав сутаны Якоб. – Пошли, пошли скорее! Не дай Бог, нелегкая принесет аббата… Пошли же, ну?
– Что, в обитель даже не зайдем? – спросил Иоганн у Ульриха.
– Нет, зачем? Все наше с нами. Но давайте все-таки поднимем наверх эти ведра, что мы уже наполнили. Пусть они останутся братии.
– Так и быть, поднимем, – согласился Якоб. – О-хо-хо, какая тяжесть! И как бы я носил по пятьдесят ведер ежедневно? Эх, аббат, аббат, это же надо такое придумать!
Наутро после праздника Всех Святых в городе был полный бедлам. Улицы были завалены всяким маскарадным хламом, черепками глиняной посуды, разбитыми бутылками, шкурками от копченых колбасок, соленым горохом, огрызками брюквы и луковиц.
С рассветом десятки дворников и специально нанятых уборщиков вышли на расчистку городских улиц. Их сопровождали стражники, которые прогоняли собирающих объедки бродяг и нищих, относили в «холодную» перепивших, не способных подняться с земли горожан, а также отправляли в мертвецкую при монастыре трупы тех, кто умерли минувшей ночью от пьянства или обжорства, или погибли в драках, или были убиты разбойниками.
К полудню улицы должны были принять свой обычный вид, поэтому уборка шла полным ходом, и до ее окончания пройти по городу было трудно. Тем не менее, небольшой отряд городской стражи упорно продвигался от центра к одному из кварталов, расположенных за рекой. Обычно этот путь занимал полчаса, но сегодня стражники шли уже более часа, а добрались только до моста. Здесь движение отряда замедлилось донельзя, потому что сюда привозили мусор со всех близлежащих улиц и сбрасывали его в реку.
Отчаянно ругаясь, командир, возглавлявший отряд, пытался пробиться со своими людьми между тачками, тележками и колымагами мусорщиков, но устроил еще большую неразбериху, так что движение по мосту прекратилось совсем.
– Не кипятитесь, – сказал ему человек в штатском, сопровождающий стражников. – Вы же видите, что люди заняты делом. Если до полудня они не расчистят улицы, то потеряют значительную часть своего вознаграждения за работу. Поэтому ваши окрики и угрозы для них ничто; давайте подождем немного, а после спокойно перейдем на ту сторону реки.
– Вам-то хорошо говорить, а у меня есть приказ, я ждать не могу, – возразил командир стражников.
– У меня тоже есть приказ, и мы его, безусловно, выполним. Не волнуйтесь: человек, которого мы должны задержать, никуда от нас не денется. Домой он вернулся поздно; я так полагаю, что он еще и с постели не встал, – флегматично проговорил штатский.
– Ну, не знаю, не знаю… Но пусть будет по-вашему, делать нечего, – и командир стражников прислонился к ограде моста, показывая, что подчиняется обстоятельствам.
Жан одевался, когда в дверь дома постучали.
– Кто там? – раздался сонный голос хозяйки.
– Откройте, городская стража! Нам нужен ваш постоялец. Он у себя?
– Да, да, господа, проходите! А зачем он вам понадобился? Такой милый молодой человек…
– Не ваше дело. Проводите нас к нему.
Жан схватил кошелек с монетами и спрятал его под камзол. В ту же минуту в комнату вошли хозяйка дома, стражники и человек в штатском.
Хозяйка встала у порога, а командир стражников достал свиток бумаги, развернул его и показал Жану:
– На основании постановления городского суда мне надлежит задержать вас и препроводить для допроса.
– Почему? В чем я провинился? – Жан изобразил удивление.
– Вы вчера участвовали в некоем собрании, в котором были допущены оскорбительные выпады в адрес Святейшего Папы? – произнес человек в штатском скорее утвердительно, чем вопросительно.
– Я вас не понимаю.
– Это не страшно. В суде вам еще раз объяснят, в чем вас обвиняют. Мы проводим вас туда, но прежде мы обязаны произвести обыск в вашей комнате, – человек в штатском дал знак стражникам, и они принялись вытаскивать вещи из шкафа и комода.
– Мой бог! Такой милый молодой человек! Кто бы мог подумать? – заохала хозяйка дома.
– Вы снимаете только эту комнату? – штатский посмотрел на Жана.
– Нет, еще и смежную, – ответила за молодого человека хозяйка. – Он у меня две комнаты снимает.
– Во второй у меня кабинет, – пояснил Жан.
– Кабинет? Прекрасно… Обыскивайте кабинет, – приказал человек в штатском стражникам. – Книги, письма, рукописи, – забирайте все.
– Вы слышали? Оставьте эти тряпки, идите во вторую комнату! – прикрикнул на стражников их командир. – Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь! Судьи, поди, заждались. Влетит мне из-за вас.
– Мы-то тут причем? – проворчал один из них. – Разве мы виноваты, что по городу пройти невозможно? Нашли время отправлять нас на задержание.
– Да ты в любое время спишь на ходу. Смотри, выгонят тебя из стражи, что тогда будешь делать? Что ты умеешь? – презрительно проговорил командир.
– А вы-то что будете делать, если вас выгонят, – пробурчал стражник себе под нос.
– Что, что, что? Что ты сказал?!
– Довольно препираться. Приступайте к обыску в кабинете, – терпеливо повторил штатский. – Я сам буду следить, чтобы вы не пропустили ничего важного. Хозяйка, пройдите вместе со мной. Вы будете свидетелем того, что обыск производится по всей форме, и мы возьмем только бумаги господина Жана.
– Пресвятая Дева! Да я вам верю! Позвольте мне лучше пойти на кухню и развести огонь в очаге. Я еще не успела позавтракать, ужасно хочется есть, – заголосила хозяйка.
– Придется потерпеть. Господин Жан, вы тоже пройдите во вторую комнату. Будьте любезны.
– Я не понимаю, что происходит. Но если вы настаиваете, извольте, – пожал плечами Жан.
…Обыск продолжался недолго. Изъятые книги и бумаги были уложены в сундук, и стражники потащили его к выходу.
– Я вам больше не нужна? – спросила хозяйка у штатского. – Теперь-то я могу поесть?
– Да, пожалуйста.
– Ах, господин Жан, господин Жан! – сказала хозяйка, выходя из комнаты. – Такой милый молодой человек.
На улице послышался страшный грохот, и тут же раздался крик командира стражников:
– А-а-а! Идиоты! Прямо на ногу уронили! Да оставьте вы меня, болваны, подбирайте бумаги: смотрите, их ветром уносит! Если потеряете что-нибудь, пеняйте на себя!
– О, господи! Этого только мне не хватало! – вскричал человек в штатском, утратив свой флегматичный вид, и бросился на улицу.
Жан немедленно подскочил к окну, отворил свинцовую раму и выпрыгнул во внутренний дворик. В мгновение ока проскочив его, он перемахнул через забор, отгораживающий дворик от переулка, и скрылся.
Видевшая все это из кухни хозяйка всплеснула руками:
– Такой милый молодой человек! Кто бы мог подумать?..
Тесные врата
Дворец епископа, управлявшего не только своей епархией, но и всей областью, внешне был непримечательным: длинное трехэтажное здание, выстроенное из массивных коричнево-серых кирпичей и лишенное каких-либо украшений кроме резьбы на дубовых дверях с изображением сцен из Нового Завета.
Зато внутри дворца роскошь была необыкновенная; войдя в двери, Ульрих оказался в нижнем зале – огромном, двухсветном, отделанном драгоценным мрамором, с плафонами на стенах и росписью на потолке. Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, он, ведомый служками епископа, прошел через длинную череду комнат, которые могли бы вызвать зависть у самого турецкого султана.
В библиотеке, где Ульрих должен был дожидаться его преосвященства, стояли десятки книжных шкафов из красного дерева, высоких, с дверцами из золотистого стекла, с панелями из яшмы, агата, янтаря и сардоникса. В простенках между шкафами были поставлены диваны, обтянутые бордовым сафьяном с рисунком стилизованных крестов, а между большими витражными окнами возвышались постаменты с бюстами Платона, Аристотеля, Сенеки и Марка Аврелия.
– А, отец Ульрих! Ты пришел вовремя, это удивительно! – сказал епископ, появившись внезапно из какой-то потайной двери.
Благословив Ульриха, он дал ему свою руку для поцелуя, а затем продолжил:
– Не то удивительно, что ты пришел вовремя, а то, что ты пришел вовремя. Мои клирики приучил меня к своим вечным опозданиям. Они заставляют меня ждать их по часу и более. Что же, я, смиренный раб рабов Божьих, не ропщу и не гневаюсь, а смиренно прощаю неуважение ко мне. Но все же неудобно не иметь возможности заранее планировать свой день. Из-за опаздывающих и я вечно опаздываю.
Епископ подобрал полы своей алой шелковой сутаны и уселся на диван.
– Твои родственники, а среди них немало моих друзей, рекомендовали мне тебя как человека образованного, красноречивого, искренне преданного нашей вере. Такой человек, конечно, нужен мне в моей епархии, особенно в наши смутные времена; однако прежде чем предложить тебе место в ней, я хотел бы кое-что уточнить для проформы. Ты окончил университет и получил степень магистра богословия, не так ли?
– Да, ваше преосвященство.
– А потом постригся в монахи?
– Да, ваше преосвященство.
– Довольно странно… То есть не то странно, что ты постригся в монахи, а то, что ты постригся в монахи, – спохватился епископ.
– Я считал, что монах ближе к Богу, чем мирянин, – Ульрих не пожелал скрыть иронию. – Но я ушел из монастыря, потому что…
– Нет, нет, меня не интересуют эти подробности! – прервал его епископ. – Я прекрасно знаю, что творится у нас в монастырях. Что поделать: не каждому дано, но тому, кто вместит… Ты немец или француз?
– Скорее немец, чем француз. В моих родных краях эти народы перемешались.
– Это хорошо, что ты немец. В немцах есть основательность, которой так недостает нам, французам. Но паства твоя будет в основном французской, так что тебе придется нести ей Слово Божье не только с основательностью, но и с изяществом, иначе ты не будешь пользоваться успехом. Что поделать, – таковы французы, такими уж их создал Господь!