– Бог выведет вас на истинный путь! – воскликнул Ульрих.
– Будем надеяться. До сих пор я шел путем отрицания… Но сменим тему. Я не спросил вас, месье Ульрих, как вам живется в моем замке, не правда ли здесь великолепно?
– Да, очень красиво.
– Я построил этот замок для моей третьей жены, она была такой романтичной. К сожалению, романтизм ее и сгубил: увлеклась молодым дворянином из древнего рыцарского рода. Дворянин ее, бедняжку, соблазнил, а после бросил. В этом самом замке она и умерла… от тоски, должно быть.
Мне не везло с женами, – продолжал граф Рауль со вздохом. – У меня их было общим числом семь, и все скончались при необычных обстоятельствах. В связи с этим обо мне даже ходят всякие мерзкие слухи, но кто бы только знал, чего стоило мне семерное супружество и семерное вдовство! Я совсем потерял интерес к женщинам; поверите ли, по дороге сюда я отказался от трех выходивших замуж прелестных крестьянских девушек, с которыми имел полное право провести первую брачную ночь… Но я хотел о чем-то потолковать с вами, месье Ульрих…
– Вы начали говорить об этом замке, – напомнил ему Ульрих.
– О замке?.. Да, замок великолепен… Горы, озеро… Но нет, черт возьми, не о замке я хотел с вами говорить, – сморщил лоб Рауль. – Ах, да! Ведь специально приберег это под конец разговора, для пущего эффекта, а сам заболтался и забыл! Дьявольщина, забыть о таком важном известии! Воистину, «старость медлительная подходит тихой стопою»… Утром я получил письмо из нашего города. Поздравляю вас, месье Ульрих: в городе восстание, и успешное! Его преосвященство, наш милый епископ, сначала публично отрекся от сана со словами: «Да послужит мой пример укреплению подлинной веры Христовой», а потом бежал из города, переодевшись монашкой. Епископский дворец разгромлен, собор Умиления Девы Марии, в котором вы проповедовали, – тоже. Всю церковную утварь растащили, а принадлежности богослужения сожгли. Серебряные раки с мощами святых, хранившиеся в соборе, притащили на монетный двор и переплавили в слитки серебра, а кости святых выбросили на помойку.
– Боже мой! – Ульрих покачнулся и ухватился за край стола, чтобы не упасть.
– Что с вами, месье? – искренне удивился граф. – Отчего вы побледнели? Вы должны радоваться, ведь сбывается то, о чем вы пророчествовали. Христианство очищается от грязи, и принимает свой первозданный вид. По-моему, еще святой Афанасий утверждал, что храм Божий внутри нас, – причем же тут священники и церкви, почерневшие скелеты и гнилые тряпицы от одежды.
– Не Афанасий, а апостол Павел сказал о храме Божьем внутри нас, – слабым голосом произнес Ульрих.
– Ну, пусть Павел, – согласился граф Рауль, поглаживая свою седую бороду. – Это еще весомее. Что вы так переживаете, не пойму.
– Не те способы, не те способы, – сказал Ульрих, горестно покачивая головой.
– Способы не те? – переспросил граф Рауль и от удовольствия даже стукнул кулаком по столу. – Мне это нравится! Вы не побоялись бросить вызов Риму, выступить против всей папской Церкви, не побоялись костра, но испугались сильных способов борьбы за ваши идеалы, за вашу веру, за вашу жизнь! Или вы рассчитывали, что все переменится само собой, неприметным образом? Борьба есть борьба, дорогой месье Ульрих! Вы всколыхнули и взбаламутили стоялую воду, и вы полагаете, что она не замутится? Сперва она будет мутнее, чем была, уверяю вас. А дальше зависит от вашего умения: сможете очистить воду – будет прозрачной, не сможете – останется мутной. А я с величайшим интересом посмотрю, что у вас получится, и стану помогать вам из отвращения к затхлому болоту.
Ну же, месье Ульрих, взбодритесь! Взбодритесь, и поедем в город, завтра же поедем. Вы нужны там, месье: ваши речи, ваш авторитет смогут спасти город от полной анархии и восстановить, а точнее, наладить порядок, новый порядок. Иначе вернутся церковники, вернется его преосвященство, ваша вера будет уничтожена, ваших сторонников перебьют; вы пойдете на костер, а я, скорее всего, закончу дни в какой-нибудь тюрьме, где меня тайно удавят… Завтра мы едем в город, месье Ульрих!
«Эпоха Реформации». Художник Вильгельм Каульбах
В алтаре церкви, лишенном своих врат, около дымящихся головешек потухшего костра спали несколько человек. Один из спавших заерзал, закашлялся, потом потянулся, громко зевнул и высунул голову из-под дорогой парчовой ризы, которой укрывался как одеялом. Минуть пять он смотрел на тонкий дымок, поднимающийся от пепелища костра, на спящих людей и на длинный неф собора, пронизанный столбами яркого утреннего света, падающего из окон.
По церкви гулял сквозняк; дверь храма, сорванная с одной петли, висела криво: ударяясь об стену, она издавала странные, одновременно глухие и звенящие звуки. Везде были видны следы разорения: на полу валялись разноцветные осколки разбитых витражей, куски гипса и мрамора от разрушенных статуй, разломанные доски икон, ошметки церковных одеяний, растоптанные восковые свечи, и еще много останков того, что составляло священное убранство церкви.
Укутанный ризой человек поднялся и сел. Еще раз от души зевнув, он толкнул лежащего рядом с ним другого человека, укрытого таким же парчовым одеянием, и сказал ему:
– Вставай, брат Иоганн, утро наступило. Холодно, и есть хочется.
– Отстань, Якоб, – послышался сиплый простуженный голос. – Я не хочу вставать. Я посплю еще.
– Замерзнешь, брат Иоганн. Костер совсем погас.
– Ну, так разожги его снова!
– Что проку разводить костер, когда на нем нечего пожарить. Один ученый богослов говорил мне, что даже в аду жгут огонь только в ожидании грешников. Вставай, брат Иоганн, пойдем добывать еду. Я очень хочу есть, клянусь райским блаженством!
– Да угомонись ты! – прикрикнул на Якоба кто-то лежавший у стены. – Отправляйся за едой, отправляйся в ад или в рай, отправляйся куда угодно, но дай поспать спокойно!
– Вот видишь, брат Иоганн, люди уже сердятся, – сказал Якоб, понижая голос. – Ну же, вставай!
– Ох, будь ты проклят! – с тяжким вздохом проговорил Иоганн, поднимаясь. – И черт меня дернул связаться с тобой еще там, в монастыре! Если бы ты не был таким толстым, я бы решил, что ты ангел мести, ниспосланный мне Господом за грехи.
– Это только Бог знает, кто кому за грехи послан! – возразил Якоб. – Уж как я-то намучился, брат Иоганн, с тех пор, как мы вместе с тобой таскаемся по свету!
– Замолчите вы! – зашикали на них со всех сторон. – Сумасшедшие расстриги! Идите отсюда, ради Христа, дайте поспать!
– Пошли, пошли, брат Иоганн, – зашептал ему Якоб. – Народ тут отчаянный и ничего теперь не боится. Пошли, пока нам бока не намяли.
Они вышли на улицу, обвернувшись ризами на манер римских тог. На соборной площади им повстречалась шумная компания, которая, по всей видимости, гуляла со вчерашнего дня:
– О! Глядите-ка, Якоб с Иоганном решили принять сан! Ишь, как разоделись, песьи дети! А не спросить ли нам папского благословения на то, чтобы сделать Якоба епископом? Точно, пошлем делегацию в Рим, пусть попросят за Якоба!
– Нет ли у вас что-нибудь из еды, добрые люди? – кротко обратился к ним Якоб. – Со вчерашнего дня мы ничего не ели.
– Со вчерашнего дня? Да ведь теперь только утро! – весело закричали ему. – Хорош постник, – больше одной ночи поститься не может!
– Как неопровержимо доказал в своих проповедях отец Ульрих, пост необязателен для христианина и даже вреден для него, – возразил Якоб. – Из-за несогласия с обязанностью поститься, – также как из-за общей бесполезности монашеской жизни, – мы и ушли из монастыря: я, брат Иоганн и отец Ульрих, которого тогда звали братом Ульрихом. Мы не побоялись бросить вызов самому Папе и первыми восстали против того, что давеча подняло на восстание и вас, а вы жалеете для нас еды?
– Правда, они пришли вместе с отцом Ульрихом, они – его друзья. Для друзей Ульриха – все что угодно, накормим их! Отнесем их в трактир на руках! – и кампания подхватила толстого Якоба и худого Иоганна и с криками потащила по улицам города:
– Дорогу героям! Эй, дайте дорогу героям борьбы с ханжеством и суевериями! Дорогу борцам с папской тиранией, дорогу тем, при имени которых Папа трепещет и обливается холодным потом!..
В трактире начавшая, было, трезветь кампания подзаправилась вином, отчего пришла в еще более веселое состояние чем раньше.
Молодой студент залез на стол и, размахивая руками, продекламировал:
Распутница, владея светом целым,
Такой себе присвоила почет
И власть такую над душой и телом,
Как Бог, который в небесах живет!
И долго тешилась она. Но вот
Стрелу в нее какой-то враг направил,
А там и лекарь вдруг ее оставил,
Беспомощную и больную тяжко.
Плоха она, и кто-то уж расславил,
Что впала в слабоумие, бедняжка.
– Догадайтесь, о ком эти стихи? – возопил студент и свалился бы со стола, если бы не был подхвачен товарищами. Он пытался сказать еще что-то, но его никто не слушал. Студент пригорюнился, но тут его взор упал на Иоганна и Якоба:
– Эй, святые братья, расскажите о вашей жизни в монастыре! Греха в ней, поди, было целое море.
– Мы жили в горах, в маленькой обители, удаленной от селений, – ответил Якоб с набитым ртом. – А потому греха было немного. Ну, пьянство, конечно… Чревоугодие, само собой… Богохульство, – куда же без этого?.. А больше, пожалуй, ничего такого особенного. Вот брат Иоганн может много интересного рассказать: до того как его сослали к нам, он жил в большом монастыре.
– Говори, Иоганн, говори! – оживился студент. – Страсть как хочется послушать про безобразия монахов.
Иоганн выразительно поглядел на Якоба и с неохотой начал рассказ:
– Да, я принял постриг в большом монастыре, далеко отсюда. Не буду называть вам его, это не важно, как он называется, – везде одно и то же. Монастырь тот был богатым: он получал дары от верующих, имел обширные земли и вел изрядную торговлю. Продавал иконки, крестики, лампадки, вино, хлеб, мясо, ткани – для их производства имелись собственные мастерские, – свечи, также своего изготовления, и еще много такого.