вот, что из этого вышло…
Аннета заплакала и отвернулась от Ульриха, чтобы он не видел ее слез. Ульрих почувствовал, что и сам сейчас заплачет. Откашлявшись, он сказал:
– Я обязательно переговорю с Полеттой и постараюсь ее усовестить.
– Ах, отец, – извините, месье Ульрих, – если ей что-то пришло в голову, то ваши слова на нее не подействуют! Простите, что я вам говорю это. Я вас очень уважаю, но Полетта только еще больше разозлится, если узнает, что я обратилась к вам за помощью, – грустно произнесла Аннета, вытирая глаза простым холщовым платочком.
– Послушайте, сестра, а у кого Полетта купила этот кусок шерстяной материи? Или он хранился у нее дома? Вы не знаете? – спросил Ульрих, озаренный какой-то мыслью.
– Она купила его у суконщика. Она хвасталась, что заплатила за эту шерсть целый золотой. Обманывала, конечно, – на золотую монету она могла бы пошить платье, и не простое, обыденное, а выходное, на долгие годы, – Аннета убрала платочек в рукав и стеснительно посмотрела на проповедника, ей было неловко, что она плакала при нем.
– Это замечательно, что она купила шерсть у суконщика! – просияв, воскликнул Ульрих. – У него, конечно, записано, когда, кому и сколько ткани он продал. Пойдите к суконщику, сестра, и попросите его, чтобы он сделал для вас выписку из своей книги продаж относительно того куска, что купила Полетта. Потом отнесите эту выписку судье и потребуйте от него, – да, да, потребуйте, – чтобы он велел своим приставам доподлинно узнать у лучших швей города, сколько шерстяной материи уйдет на пошив такой же юбки, которую вы сшили Полетте. А после пусть сравнит то, что скажут швеи, с тем, что было записано в книге суконщика. И, если Полетта не оставила части ткани себе…
– Нет, нет, месье, она отдала мне весь кусок! – поспешно сказала Аннета. – Он был завернут в холстину и перевязан бечевкой, – так обычно упаковывает суконщик то, что он продает.
– Отлично. Да, а пошитая вами юбка, где она? – спохватился Ульрих. – Сначала ведь ее нужно будет измерить, чтобы приставы могли пойти к швеям, а лучше пусть отнесут им эту юбку.
– Юбку Полетта сама принесла в суд как доказательство. Юбка у судьи, – ответила Аннета.
– Превосходно! Все складывается очень хорошо. Я уверен, что вы будете оправданы, сестра, – Ульрих машинально коснулся руки Аннеты своей рукой, но тут же отдернул ее и страшно смутился. Аннета тоже вдруг покраснела, как молодая девушка.
– Месье Ульрих, – говорила Аннета через неделю, – спаси вас Христос за меня и моих детей. Суд полностью оправдал меня. Приставы показали швеям юбку, которую я сшила для Полетты, и те сказали, что на нее должно было уйти гораздо больше ткани, чем Полетта купила у суконщика. Они просто не поверили, когда им сообщили, из какого маленького отреза шерсти была в действительности сшита та юбка, и заявили, что не взялись бы за такую работу. Судья меня полностью оправдал и еще приказал Полетте, чтобы она выплатила мне штраф за клевету. Спаси вас Христос, месье Ульрих.
– Все добро на земле совершается во имя Христа, и тот, кто творит добро, носит в себе частицу духа Его, – отвечал Ульрих.
– Да, месье, и в вас, воистину, есть эта частица духа Христова! – Аннета снизу вверх посмотрела на Ульриха.
– Нет, нет, речь не обо мне, – запротестовал он. – Мне еще очень далеко до настоящего христианина!
– Но для нас вы пример истинного христианина, – возразила Аннета.
– Спасибо вам, сестра, за добрые слова… Значит, все улажено? – перевел он разговор на другую тему.
– Да, месье.
– А как Полетта отнеслась к приговору суда?
– Ой, она ужасно разозлилась и, когда вышла на улицу, ругалась так, что солдат, проходивший мимо, открыл рот от удивления! – засмеялась Аннета.
– Мне надо обязательно с ней поговорить, – сказал Ульрих. – Вижу, что она идет по дороге греха.
– Я боюсь, месье, как бы Полетта не начала мстить мне. Она ни за что не простит мне эту историю с юбкой, – вздохнула Аннета.
Ульрих призадумался. Сложив руки на груди, он теребил большую застиранную манжету своей старой куртки. Не поднимая глаз на Аннету, он вдруг выдавил из себя:
– Выходите за меня замуж, я не дам вас в обиду.
– Простите, месье? – она решила, что ослышалась.
– Выходите за меня замуж, Аннета, – повторил он уже увереннее. – Правда, я совсем не богат, но все, что у меня есть, я отдам вам.
– Но, месье, – совершенно растерялась она, – у меня трое детей, и я не молода, – скоро мне исполнится двадцать пять…
– Ваши дети будут моими детьми, а до вашего возраста мне нет никакого дела. Я полюбил вас за вашу душу, за ваш характер. Я чувствую, что у нас много общего. Мы будем не просто мужем и женой, мы будем спутниками в этой жизни. «И в радости, и в горе, и в богатстве, и в бедности…» Может быть, я что – то не то говорю? – Ульрих сбился, лицо его стало пунцовым. – Я не умею говорить с женщинами о земной любви, и я никогда не объяснялся женщине в любви, потому что до сих пор любил только Бога.
– У вас никогда не было женщины? – Аннета сочувственно посмотрела на Ульриха, а потом приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб.
– Так вы… так ты согласна? – спросил он.
– Да, – она взяла его руку и прижала ее к своей щеке. – Я сама чувствовала, что мы с вами… с тобой – одно. Но могла ли я представить хотя бы в мечтах, что стану твоей женой?
– Аннета! Аннета! Ты… ты… нет, мы… – Ульрих не смог больше ничего сказать.
– Мы созданы Господом друг для друга. Я знаю это, – она снова поднялась на цыпочки и поцеловала Ульриха, на этот раз прямо в губы.
Бывший епископский дворец, в котором заседал теперь Городской Совет, сильно изменился внутри. Все украшения со стен были сняты, а мозаичные полы, которыми так гордился епископ, безнадежно испорчены: местами разбиты, а местами выворочены, и эти пустые куски забиты обыкновенными досками.
Ковры, гобелены, мебель – все исчезло; звуки шагов и голосов далеко разносились по длинной анфиладе залов второго этажа.
Граф Рауль в своей роскошной бархатной одежде, украшенной золотым шитьем и драгоценными камнями, выглядел в новых интерьерах епископского дворца, как король в лачуге нищего. Те пять или шесть человек, которые встретились ему здесь, с изумлением смотрели на графа, поспешно ему кланялись и спешили обойти его стороной. Графа Рауля это развеселило; посмеиваясь, он вошел библиотеку епископа, где надеялся найти Ульриха.
Перемены, произошедшие во дворце, коснулись и этого помещения: бюсты Платона, Аристотеля, Сенеки и Марка Аврелия были вынесены отсюда; шкафы из красного дерева и сафьяновые диваны также пропали, а вместо них стояли криво сколоченные дощатые стеллажи, беспорядочно заваленные книгами, и простые деревянные скамьи, под которыми лежали кипы бумаг.
Около большого слюдяного окна (раньше оно было стеклянным, мозаичным) сидел Ульрих за конторкой, похожей на конторку приказчика в лавке, и проверял длинную колонку цифр, испещряющих лежащий перед ним свиток.
– Рад приветствовать вас, месье председатель Городского Совета, – зычно крикнул граф, подкравшись к Ульриху.
Тот вздрогнул и уронил свой свиток.
– Ваше сиятельство, – растерянно произнес он. – Я не слышал, как вы вошли.
– Где же ваш секретарь, или лучше сказать секретари, месье председатель? У его преосвященства их было не меньше десяти. Он, однако, жаловался, что и этого мало, тем более что они постоянно опаздывали, – если не по своей вине, то по вине тех клириков, которые тоже опаздывали, и тем самым, заставляли опаздывать секретарей его преосвященства, а уж секретари заставляли в итоге опаздывать самого епископа. А у вас в приемной нет ни одного секретаря, но вы-то теперь не менее важная персона, чем его преосвященство! Где же ваши секретари, месье председатель? – шутливо допытывался граф.
– У меня есть секретарь, – очень хороший, скромный молодой человек, – но он бывает только днем, когда Советом разбираются текущие дела и приходят посетители. Вечером я отпускаю этого молодого человека домой, потому что я не могу задерживать его дольше положенного времени, – объяснил Ульрих со всей серьезностью.
– Да, я заметил, что у вас тут кое-что переменилось, – сказал граф, с кряхтением опускаясь на скамью. – Я помню вашу проповедь, которую ныне отпечатали и распространяют под названием «Большие перемены во славу Спасителя». Идолов вы, действительно, сокрушили. Вот здесь у епископа, помнится, стоял бюст Аристотеля, а здесь – бюст Сенеки. Наверно, их разбили? Ну что же, это я еще могу понять, но мебель-то куда дели? «Не пожалеем в грозный час имения мирского», – так поется в вашем гимне? Имения, хранившегося во дворце, вы точно не пожалели. Надеюсь, мебель горожане растащили по своим домам? Обидно, если все это было разломано или сожжено, – у его преосвященства была не мебель, а просто произведения искусства.
– Я не знаю, куда делась мебель. Вам же известно, что восстание в городе произошло, когда я еще скрывался в вашем замке в горах. Я застал дворец в том виде, в котором он сейчас находится, даже в худшем. Недавно мы сделали здесь ремонт, – столь же серьезно, как раньше, объяснял Ульрих.
– Не обижайтесь, месье председатель, мне, ей – богу, нет никакого дела до епископского добра! Так, к слову пришлось… Прежде всего, я хотел поздравить вас с женитьбой. Эту новость обсуждает весь город. Не успел я приехать, как мне не меньше двадцати человек сообщили, что вы женились. Оно и по вас видно, что вы женаты: дырка на вашем камзоле аккуратно зашита, воротничок и манжеты у вас свежайшие, из белоснежного полотна, – как славно быть женатым! Мне, что ли, жениться в восьмой раз?.. Ходят слухи, что вы взяли в жены вдову с тремя детьми?
– Да, у моей жены трое детей от первого мужа, погибшего на войне.
– Это вы мудро поступили, что взяли женщину уже с готовыми детьми. Ни тебе беременности, ни младенческих криков. Я не представляю, как можно вынести около себя беременную; ни у одной из моих жен до беременности не дошло, как-то не получилось, но и без того мне не удавалось с ними ужиться. Эх, месье председатель, искушаете вы меня, – женюсь, обязательно женюсь, и тоже на вдове с детьми!