не послушается родительского приказа, или в шалости что-нибудь испортит в доме, но в этом нет ничего ужасного: есть ли хоть один ребенок на свете, который в детстве не шалил, не портил вещи и всегда слушался родителей? Нельзя относиться к детям, как к взрослым, и спрашивать с них, как с взрослых. Детство имеет свои привилегии, которые надо уважать.
– Но как же в Писании сказано, что тот, кто жалеет дитя свое и не наказывает его, – тот губит его? – спросила Аннета не для того чтобы возразить, но желая, дабы Ульрих полностью рассеял ее сомнения.
– Это слова не Бога, а человека. В Писании есть то, что сказано Господом, а есть и то, что сказано людьми. Сколько в Библии персонажей! Среди них есть нечестивцы, есть великие грешники и носители зла. Не можем же мы считать законом то, что ими сказано! Но даже сказанное праведником не всегда истинно: человек может ошибаться, Господь – нет. Спаситель говорил о детях: «В них – Царствие Небесное. Кто обидит малых сих, тот Меня обидит», – вот и получается, что тот, кто поднимает руку на ребенка, поднимает руку на Христа.
Аннета счастливо засмеялась.
– Я всегда чувствовала это, – проговорила она и прижалась щекой к ладоням Ульриха.
– Потому что сердцем ты с Ним, – сказал Ульрих и поцеловал жену.
– Ты чем-то расстроен? – решилась спросить Аннета.
Ульрих вздохнул.
– Сегодня я говорил с графом Раулем, и не смог найти достойный ответ для него. Граф не верит в Спасителя, – да он ни во что не верит! Но при том он умный человек и по-своему благородный, так что нельзя попросту отбросить его слова, не принимая их во внимание.
– Не думай об этом, – сказала Аннета.
– Нет, я не могу не думать! Отчего наша вера не захватила всех? Да, я знаю, что «много званных, да мало избранных», но прошло уже полторы тысячи лет, как Спаситель явился нам и указал путь, но даже среди нас, учеников его, нет единства. А иноверцы, – отчего они так упорно держатся за свои религии, и кладут жизнь за них? Мне непонятно, как можно не принимать учение Христа и уж тем более отвергать Бога, но ведь есть миллионы людей, которые не принимают истину Христову, и есть те, кто совсем не верит в Бога. Кто же они – заблудшие души? А если нет? А если мы что-то не поняли или поняли не так в словах Господа? Или передано было неправильно? Граф Рауль утверждает, что Писание сочинялось людьми невежественными, а порою – просто глупыми… Так где же правда, в чем она? О, моя милая Аннета, иногда душу мою терзают страшные сомнения, и в голову приходят жуткие мысли! Я люблю Иисуса, и коли доведется мне умереть за Него, то умирать я буду радостно, с Его именем на устах, но почему Он не приходит во второй раз, как обещал? Где конец времен, о котором сказано в Евангелии, что скоро грядет? Где Суд Божий, когда же исчезнет несправедливость на Земле, закончатся страдания людские и восторжествует всеблагая воля Господа? Ах, Аннета, как тяжко жить, когда столько горя вокруг!
Ульрих заплакал. Аннета обхватила его голову и прижала к своей груди:
– Любимый мой! Поплачь, не стесняйся, я понимаю тебя. Да, много горя на свете, но у тебя есть Иисус, есть люди, которым ты нужен, есть я, есть дети. Как ответить на твои вопросы я не знаю, просто будем жить, как нужно, как завещал Он нам. Ты сильный, ты сможешь, а мы с детьми всегда будем с тобой, что бы ни случилось. Ничего, родной мой, поплачь. Ты устал, ты измучился, но я рядом, и я тебя люблю.
– Трактирщик! Пива!
– Заведение закрывается.
– Как это – закрывается? Да мы едва успели выпить по дюжине кружок! Еще пива, мошенник!
– Нет, сегодня больше не получите. Заведение закрывается.
– Да ты, видать, ополоумел? Закрывать в такое время? Говорят тебе, давай пива!
– Это вы ополоумели! Забыли постановление Городского Совета? С октября по март трактиры велено закрывать с наступлением темноты, а с марта по октябрь – как только солнце спрячется за шпилем Умиления Девы Марии.
– До чего мы дожили! Что за порядки, что за город! То чума пришла – и пива нет, то бунт начался – пиво закончилось, то брат Ульрих стал председателем Городского Совета – и пива не дают! – Якоб в сердцах стукнул глиняной кружкой по столу.
– Это еще что, – трактирщик придвинулся к Якобу с Иоганном и понизил голос, – я слышал, что в одном городе ввели ограничение на продажу хмельных напитков и обязали трактирщиков строго следить, чтобы никто не напивался в их заведениях, а кто нарушает – того штрафуют или вовсе закрывают его трактир. Тех же, кто напьется – секут на площади прилюдно.
– Мой Бог! Куда мы катимся! – всплеснул руками Якоб. – Теперь, стало быть, когда сидишь в трактире, ты должен считать выпитые тобою кружки, чтобы не было перебора?! Что же это за удовольствие такое, и где тут отдых душе, я вас спрашиваю? Нет, милые мои, так вы людей до революции доведете: сегодня человек не допьет, завтра не допьет, послезавтра не допьет, а потом озвереет и взбунтуется. Правда, брат Иоганн?
– Обязательно взбунтуется, брат Якоб, – мрачно кивнул Иоганн. – Со времен Ноя людям предписано пить вино и пиво, дабы не погибнуть. Когда был всемирный потоп, от воды погибли все, кроме праведного Ноя с его семейством, а праведным он был оттого, что много пил вина. «Кто пьет много, тот видит Бога», – сказано в Писании.
– Врешь! В Писании такого нет!
– Нет? А могло бы быть…
– Ну же, вставайте! – поторапливал Якоба и Иоганна трактирщик. – Смотрите, на улице уже совсем темно. Вы, конечно, мои постоянные посетители и люди вы славные, веселые, но я не хочу из-за вас ссориться с Городским Советом. Ну же, поднимайтесь!
– Ох, что за жизнь! Не дают выпить, как следует, гонят в холодную осеннюю ночь…Пошли, брат Иоганн; лучше нам сдохнуть от такой жизни!
– Опять начинаешь стонать, Якоб… Стой, погоди, не тащи меня. Погоди, тебе говорят! Господин трактирщик, если нам нельзя пить у вас в кабаке, то с собой-то мы можем взять выпивку?
– Это – пожалуйста. Это не запрещено, – просиял хозяин заведения.
– В таком случае, вот тебе серебряная монета! Дай нам большую бутыль вина и закуски побольше. Мы найдем место, где выпить.
– О, у вас хороший вкус, господа! – засуетился трактирщик. – Еще старый Оноре, – вы не знали старика Оноре? – ну да, откуда вам его знать, он умер задолго до того, как вы поселились у нас… Еще старый Оноре говаривал: «Вино на пиво – это диво!», – а вслед за Оноре это стали повторять многие мои посетители. Старик за свою жизнь выпил море вина, пива и водки; он был большим знатоком питейного дела и умел составлять такие смеси, что они даже мертвого подняли бы из гроба. От одного глотка человека прошибало насквозь, будто ему в глотку шарахнули из аркебузы! Был у старика один излюбленный коктейль, который назвал он своим именем, – так поверите ли, когда коктейль пролился на стол, то прожег не только столешницу, но и пробуравил ножку стола, подобно сверлу, а затем ушел в пол, проделав в нем отверстие! Поглядите, вот это отверстие в полу, а стол пришлось выбросить, ножка отвалилась. Бедняга Оноре, от своего коктейля он и умер: выпил как-то его с пинту, пришел домой – и взорвался! В клочья разнесло старика, и от дома – одни обломки. Как именно это случилось, никто не знает; люди думают, что Оноре хотел задуть свечу, – тут и рвануло! …
Возьмите бутыль, господа, лучшее вино вам налил. А здесь, в корзине, закуска: копченый окорок, жареная курица, бараньи колбаски, вареные яйца, несколько луковиц и коврига хлеба. Всего доброго, месье! Приходите завтра, коли пожелаете.
– Матерь Божия! Темень какая! И холодно, и дождик начинается, – передернул плечами Якоб. – Куда мы с тобой потащимся, брат Иоганн, ума не приложу. Если ты рассчитываешь на гостеприимство вдовы плотника, то напрасно: она нас с тобой на порог не пустит. Праведницей заделалась, наслушалась проповедей Ульриха, дуреха! С тех пор, как она выставила нас из своего дома, я, признаться, пытался подкатить к ней пару раз, но куда там! Еще и наставления пришлось выслушивать о том, что нравственно, а что безнравственно в отношениях между мужчиной и женщиной, исходя из учения Спасителя… Так где же нам выпить?
– Пошли, я знаю одно местечко, – Иоганн отдал Якобу оплетенную соломой бутыль с вином, а сам взял корзину с едой.
– Ой, какая тяжелая! Далеко ли идти? Я быстро устаю от таскания тяжестей, ты же знаешь, брат Иоганн.
– Ничего, пройдешься немного. У тебя уже три брюха одно над другим свисают, – вон, камзол даже не можешь завязать. Меньше надо кушать и больше двигаться, брат Якоб.
– Нет, ты не прав. Видно, что ты слаб в медицине. Жир образуется не потому, что человек, к примеру, сиднем сидит целыми днями и съедает десятки разных кушаний. Нет, образование жира связано с характером человека! Толстеют люди вдумчивые, склонные к глубоким размышлениям и предвидению будущего. Как установил Аввероэс, в основе всего мира лежит двойственная истина; она определяет, в том числе, существование людского общества и каждого человека по отдельности. Это значит, что тот, кто мыслит глубоко, во всем видит две истины и, следовательно, думать ему приходится в два раза больше, чем тому, кто видит только одну истину. Но размышления требуют ужасно много энергии; мыслительная работа очень тяжелая: для того чтобы с ней справиться, надо много кушать, к тому же, всегда иметь еду в запасе. Вот поэтому в теле человека, видящего две истины, образуется жир: его запасает организм такого человека для размышлений, как рачительная хозяйка запасает дрова для очага, готовясь приготовить обед на большую семью. А тот кто живет поверхностно и видит мир однобоко, тот, конечно, не толстеет, – зачем ему жир?
– Ладно, пошевеливайся, глубокий мыслитель! Я, может быть, вижу только одну истину, но вижу ее отчетливо. Сейчас она состоит в том, что скоро поставят рогатки на улицах, и мы не пройдем через посты и ночные караулы, если не поторопимся. Двигай ногами быстрее, брат Якоб!
– Какая тяжелая бутыль! – задыхаясь и пыхтя, сказал тот, косясь на корзину в руке Иоганна. – Кстати, откуда у тебя взялась серебряная монета?