– Заработал.
– Заработал? Когда? Где? Мы с тобой с лета получаем одни лишь медяки; в трактир и то ходим всего раз в неделю. Что за жизнь!
– Перестань стонать, ты уже это говорил.
– Так откуда у тебя серебряная монета?
– Я получил ее от женщины.
– Ты – от женщины? – Якоб от удивления остановился. Поставив бутыль на землю, он недоверчиво посмотрел на Иоганна, пытаясь различить в темноте выражение его лица, чтобы определить, не шутит ли он. – Вот уж не знал, что ты – женский угодник!
– Спаси Бог! Чтобы я угодничал перед этим дьяволовым семенем?! – послышался возмущенный возглас Иоганна. – Наоборот, женщина, которая дала мне монету, сама заискивала передо мною.
– Черт тебя возьми, доберешься ли ты когда-нибудь до сути? Разговаривать с тобою, все равно, что отправиться в дальнюю дорогу на старой полудохлой кляче. До места не доберешься: либо кляча сдохнет в пути, либо сам откинешь копыта!
– Ты спросил, я отвечаю, – обиделся Иоганн. – А будешь обзывать меня клячей, не буду ничего тебе рассказывать.
– Я не обзывал тебя клячей. Какая же ты кляча? Тощим мерином еще можно было бы тебя назвать, но уж никак не клячей.
– Опять обзываешься? Бери бутыль, жирный боров, и пошли! Слова тебе больше не скажу!
– Видишь, ты и сам обзываешься! Но я на тебя не обижаюсь: зови, кем хочешь, меня от этого не убудет… Ну скажи же, брат Иоганн, за что женщина дала тебе серебряную монету? Я просто сгораю от любопытства!
– Вот привязался! Ладно, слушай, будь ты проклят, но если снова станешь перебивать, клянусь Симеоном Столпником, больше рта не открою!
– Даю обет молчания на все время твоего рассказа, – Якоб приложил палец к губам.
– На Духов день или около того я убирался в храме Умиления… Тьфу, прости Господи, я хотел сказать – в нашем молельном доме! Никак, хоть убей, не привыкну к новым словам и порядкам. В общем, убирался в бывшем храме Умиления Девы Марии, который ныне является не храмом, а просто помещением для молитв.
– А где я тогда был?
– Мне это тоже интересно было бы знать. Но ты обещал не перебивать меня.
– Молчу, молчу!
– Из храма я вышел поздно, так что ни одной живой души на площади перед ним не было. Вдруг выкатывает из переулка крытая колымага, в которых обычно знатные господа разъезжают, а за ней – всадники, и все несутся к храму, то есть к молельному дому, и колымага останавливается прямо передо мной. Всадники спрыгивают со своих лошадей, открывают дверцу, приставляют лестницу, и из колымаги выходит дама, – не то чтобы молодая, но и не старая. Она бросается ко мне и кричит: «Как хорошо, что я вас застала! Я неслась к вам, как стрела, чтобы вы срочно растолковали мне непонятный отрывок из Писания! Вот это я не пойму, это выше моего разумения: на вас, единственно на вас уповаю!». Достает Ветхий Завет и зачитывает мне несколько строф из книги Левит о том, что если кто переспит с рабыней, которую некий мужчина захотел взять в жены, но еще не выкупил, то эту рабыню и прелюбодея надо наказать, но не до смерти, ибо женщина та еще не свободна. «Ах, преподобный! Как все это понимать? – говорит мне дама. – Ясно, что слова эти – аллегорические, потому что рабынь у нас давно нет, но Библия писана на все времена, до скончания веков! Господь, когда это диктовал, знал, что рабов не будет, – и что же тут тогда запрятано, какой глубокий смысл скрыт за этими строками? Просветите меня, преподобный, умоляю!».
Пришлось мне поднапрячься, вспомнить риторику, логику и софистику, чтобы ответить даме. Отвечал же я ей в том роде, что понимать эти строки, конечно, надо аллегорически. Рабыня, которая уже обручена, но еще не выкуплена – есть образ женщины, уже готовой принять учение Спасителя, но пока еще пребывающей в рабстве у невежества и суеверий. И если совершит она прелюбодеяние, то наказывать ее смертью нельзя: с того, кто устав не принял, и спроса нет.
Дама вдруг как рассмеется, да еще с таким облегчением! «Спасибо, преподобный. Теперь у меня глаза открылись, теперь-то я все поняла! А это вам, возьмите, – и дает мне серебряник. – Нет, нет, не отказывайтесь!.. А вы такой милый; о вас ходят слухи, что вы строгий, а я вижу, что вы совсем не строгий. И чего я боялась раньше к вам приехать? Прощайте, прощайте, преподобный, – увы, я спешу, но я обязательно еще к вам приеду, обязательно!». Вскочила в свою колымагу, и была такова!.. Вот какой со мной случай произошел… Чего ты смеешься?
– Ой, брат Иоганн, не могу! – давясь от смеха, еле выговорил Якоб. – Да неужто ты до сих пор не понял, что эта дама приняла тебя за Ульриха?
– За Ульриха? – растерянно переспросил Иоганн.
– А то за кого же? Посуди сам, ты вышел из молельного дома, где он всегда читает свои проповеди. Ты длинный и худой, как он, – а даме наверняка описали его внешность, – у тебя постный вид, как у Ульриха. Вот она и приняла тебя за него; но ты дал ей хорошее разъяснение, клянусь Богом: теперь она пустится во все тяжкие, уверенная, что Господь ее не покарает! За подобное разъяснение она бы для тебя и золотого не пожалела! – Якоб даже согнулся от хохота.
– Ну и дьявол с ней! – с досадой выпалил Иоганн. – Кто захочет найти оправдание для своих грехов, тот его найдет… Хватит смеяться! Бери бутыль, и пошли. Гляди, вон уже идут ставить рогатки. Быстрее, пошевеливайся, если не хочешь ночевать на улице!
Бутыль была почти выпита, а из еды остались только пара луковиц и ломоть хлеба.
Иоганн спал, растянувшись на досках пола. Якоб укрыл товарища охапками соломы, а сам сел на трухлявое бревно, заменяющее здесь и стул, и стол. Взяв бутыль с остатками вина, Якоб отхлебнул из нее, и замер, прислушиваясь к шуму дождя.
Иоганн нашел необычное место для ночевки. На окраине города, внутри крепостной стены был пруд, образованный подземными водами; на нем – небольшой остров, а на острове стояла сторожевая башня, воздвигнутая в незапамятные времена. Практичные горожане пытались отвезти воду из пруда, чтобы использовать это место для строительства, но напрасно: подземные источники вновь наполняли пруд. Не удались и попытки разобрать башню – уж очень крепко она была построена. В конце концов, на пруду поставили мельницу на плотине, а к башне перекинули мостик и устроили тут приют для паломников, приходивших в город поклониться мощам из храма Умиления Девы Марии.
При новой власти башню передали гильдии городских хирургов, под анатомический театр. После этого горожане с наступлением сумерек боялись близко сюда подходить, а мельник, которому вменили в обязанность присматривать за анатомическим театром, каждый вечер напивался допьяна от страха, – таким образом, от заката до рассвета башня никем не охранялась. Нижний ее этаж, где был ледник и хранились трупы, закрывался на замок, но лестница наверх была открыта, и, поднявшись по ней, можно было попасть на второй и третий ярусы башни.
Когда Иоганн привел сюда Якоба, тот обрадовался, что найдено такое замечательное место для выпивки и ночлега. Однако сейчас, когда Иоганн уснул непробудным сном, Якобу стало жутковато. За окнами лил сильный дождь; его капли, скатываясь со стен башни, размеренно стучали по ставням. Якоб вдруг отчего-то подумал, что если покойники встанут и начнут подниматься по лестнице, их окостенелые ноги точно так же будут стучать по деревянным ступенькам.
Он передернул плечами, взглянул на спящего Иоганна и тихо выругался:
– Будь ты проклят и я вместе с тобой! Нашли подходящий ночлег, нечего сказать. Ну, а если кто-то из тех, лежащих внизу, сюда притащится? Один знакомый кладбищенский сторож рассказывал мне, что у него на кладбище по ночам призраки толпою ходят. «Сколько лет, – говорит, – сторожу, а все никак не привыкну». Понятное дело, как к такому привыкнуть? Смерть – это ужас, холод и мрак; жизнь – радость, тепло и свет. У того, кто любит жизнь, смерть обязательно должна вызывать отвращение. Как подумаешь, что станешь мертвецом, противно делается и даже стыдно, будто подцепил нехорошую болезнь, которая тебя обезобразила.
Господи, если ты существуешь, дай мне пожить подольше! Обидно, Господи, сам должен понимать: ты для чего мне дал жизнь, – чтобы отнять ее потом? Как игрушку ребенку – поиграл и отдавай назад? За то что ты дал мне жизнь, тебе, конечно, огромное спасибо, но не отбирай назад, – а, Господи?.. Не слышит или делает вид, что не слышит. Если есть, кому слышать… Вот те кто лежат внизу, уже наверняка знают, есть там что-нибудь после смерти, или ждет нас всех темная пустота. Эй, внизу! Ответьте, что вы сейчас видите и чувствуете?.. Хотя, коли пребывают они в пустоте, то и ждать ответа от них – пустое дело. А ну-ка, еще разок!
Якоб встал, для храбрости глотнул из бутыли и громко произнес:
– К вам обращаюсь, покойники и покойницы! Придите ко мне для разговора, я вас не обижу, только уж и вы меня не обидьте!
Он застыл, вслушиваясь в тишину. Дождь все также мерно стучал по ставням, да Иоганн заворочался и закашлялся во сне.
– Не идут, – сказал Якоб. – Как это понять: не хотят, или мертвы мертвецки, мертвы окончательно, и больше ни на что не способны? Может быть, врал тот кладбищенский сторож, и призраки бродят у него в голове, а не по кладбищу? Я, вот, прожил четыре десятка лет, и никаких призраков никогда не видел. В монастыре, где наши умершие монахи лежали в склепе прямо под нашей келью – не видел; в странствиях своих – не видел; и здесь, в покойницкой, – не вижу. Потусторонний мир – где ты?..
Якоб снял нагар со свечи, потом отломил корку хлеба и сжевал ее, запивая вином.
– Нет, я был не прав, когда ругал тебя, брат Иоганн. Славно, что ты привел меня сюда, – обратился он к спящему. – Башня на острове, дождь за окном, свеча на полу, вино, хорошая еда, – и философские мысли; сегодня был один из лучших дней в моей жизни.
– Очень хорошо, герр Жан, очень хорошо, – говорил бургомистр, отложив финансовые отчеты и потирая руки. – И еще находились смутьяны, осмелившиеся утверждать, что наш новый порядок обернется хаосом и вызовет резкий спад деловой активности!