– Обязательно сделаю, моя птичка, – глаза Ульриха увлажнились.
– Дети, дети, послушайте меня! – хлопнула в ладони Аннета. – Оставьте на время свои подарки и прочтите папе то стихотворение, которое вы разучили. Кому я сказала? Успеете еще наиграться. Ну-ка, все встали рядышком и дружно – раз, два, три – читаем!
– «Младенец девою рожден, на благо нам родился», – нестройно начали декламировать дети.
– Дружнее, дружнее! Как мы учили, вспомните.
– «Хорош Младенец до того, что всюду в мире торжество», – детские голоса окрепли и слились в один хор:
Он всем спасение принес,
Господь наш Иисус Христос.
Он пострадать за нас готов.
Очистит нас он от грехов.
По всем приметам – это Он:
Беднее не сыскать пеелен.
В убогих этих яслях Тот,
Кто на себе весь мир несет.
Отныне наша радость – в Нем.
За пастухами в дом войдем!
Приносит счастье Он один,
Благословенный Божий сын.
Пою о Боге всеблагом,
О Божьем сыне дорогом.
Все войско райское поет,
Нам возвещая новый год.
Ульрих не смог сдержать слез, слушая, как дети восславляют Иисуса.
– Ты почему плачешь, папа? – спросила Лизетта.
– От счастья, милая, от счастья! А теперь давайте возьмемся за руки и все вместе еще разок прочитаем последние четыре строчки. Всей семьей, громко:
Пою о Боге всеблагом,
О Божьем сыне дорогом.
Все войско райское поет,
Нам возвещая новый год.
– Спасибо вам, милые мои, дорогие! – сказал растроганный до глубины души Ульрих. – Никогда в жизни мне не было так хорошо. Я уверен, что сам Господь сейчас смотрит на нас и радуется.
В былые времена на Рождество устраивались театрализованные представления, и с утра до вечера по городу ходили процессии ряженых, изображающие всех главных героев праздника.
После утверждения новых порядков Городской Совет во главе с Ульрихом принял решение о запрещении представлений и шествий как несоответствующих нормам истинной веры. Для примера сослались на другие евангелические города, где подобные празднества уже были отменены.
Совет рекомендовал жителям города провести Рождество в благочестивой радости, в чтении Писания, в возвышенных беседах о миссии Спасителя, в просветленной молитве.
По примеру других городов с утра во все молельные дома и собрания верующих были направлены дополнительно проповедники. В частности, Ульрих, оставив свою семью утром, вернулся домой только к ужину, – охрипший, замерзший и невеселый. От усталости, накопившейся за последние дни, ему стало казаться, что горожане очень мало изменились к лучшему.
Аннета и дети наперебой болтали с ним за ужином. Они целый день просидели дома, ожидая Ульриха, и теперь хотели знать все, что происходило сегодня в городе. Ульрих отвечал нехотя, и они, почувствовав его настроение, насторожились и помрачнели.
Ульриху стало стыдно. Отодвинув тарелку, он встал из-за стола и с улыбкой сказал:
– Я видел, как многие мальчики и девочки шли сегодня с санками и коньками. Они шли кататься. А что если и нам пойти покататься на пруд у старой сторожевой башни?
– Кататься! Кататься! – завопили дети, запрыгали и захлопали в ладоши.
– Но уже стемнело, – с сомнением произнесла Аннета.
– Ничего. На улицах всюду горят факелы. По случаю праздника город весь освещен, – сказал Ульрих.
– Но эта башня. Там же… – Аннета не договорила, многозначительно глядя на мужа.
– Башня на острове, а мы будем кататься на пруду, – ответил Ульрих.
– Кататься! Кататься! Ну же, мама! Пошли кататься, ну что ты! – продолжали шуметь дети.
– Ладно, пойдемте, – сдалась Аннета. – Только одеваться теплее и не капризничать!
Когда они пришли на пруд, там никого не было, – дети и взрослые, приходившие сюда днем, уже разошлись по домам, – но на шестах, расставленных около катка, еще не погасли факелы, а на горке над прудом, то разгораясь, то затухая, горели и трещали в костре огромные бревна.
Вокруг расчищенного льда на сугробах валялись обрывки веревочек, которыми привязывали коньки к башмакам; на горке были разбросаны обломки от бочки, неудачно заменившей кому-то санки, и сиротливо лежала потерянная детская варежка.
Жану не терпелось показать, как он хорошо катается: спустившись к катку, он быстро приладил коньки и поехал по льду.
– Смотрите, как я умею! – прокричал он и развернулся на всем ходу так, что коньки зажужжали, и веер снежной пыли поднялся из-под них.
– Отлично! – отозвался Ульрих, а Франсуа обиженно протянул:
– А у меня нет коньков…
– Ничего, и тебе купят, и ты научишься, – успокоила его Лизетта. – И я научусь, – правда, папа?
– Конечно, научишься. Садитесь на санки, а я вас подтолкну, – сказал Ульрих.
– Тут высоко. Может быть, они покатаются там где пониже? – тревожно спросила Аннета.
– Нет, нет, мы здесь съедем! Папа, скажи, что мы здесь съедем! – заголосили Франсуа и Лизетта.
– Ничего. Пусть съедут, – улыбнулся Ульрих.
– Ну, давайте, спускайтесь, чего вы встали? – крикнул Жан.
– Сейчас, сейчас! – Франсуа уселся на санки, спереди примостилась Лизетта, и Ульрих подтолкнул их:
– Поехали!
Дети замерли: стоило санкам сдвинуться с места, как горка, выглядевшая не очень высокой, сразу увеличилась в размерах. По укатанному снегу санки понеслись в пропасть; дыхание перехватило, и нельзя было даже закричать. Самый жуткий миг настал на середине склона, когда скорость возросла невероятно, а до основания горки было еще очень далеко.
Но вот санки, замедляя ход, поехали по ровной земле и остановились. Дети вскочили, чрезвычайно довольные, хохочущие, засыпанные снегом, который летел им в лицо, пока они ехали.
– Папа! Мама! – помахали они руками Ульриху и Аннете.
– Подумаешь! Я и не с таких горок скатывался – презрительно заметил Жан.
Со второго этажа башни на горку и каток смотрел Якоб. Целый день там продолжалась гуляние, а вечером, когда все разошлись, вдруг пришло какое-то запоздавшее семейство. Сквозь ветви старых дубов, окружавших башню, в отблесках факелов было видно, как катался на коньках старший мальчишка, выделывая замысловатые фигуры на льду, а мальчишка поменьше снова и снова вместе с маленькой девочкой скатывался с горы на санках.
Поднявшись наверх в очередной раз, младшие дети принялись теребить родителей, подговаривая их на что-то. Глава семейства, длинный худой мужчина, громко рассмеялся и сел на санки. Женщина сначала отнекивалась, но потом села перед ним, поддавшись на уговоры детей.
Санки поехали с горы, но на полдороге внезапно накренились и опрокинулись. Мужчина и женщина свалились с них, перевернулись, ухватились друг за друга и застыли на секунду, а после встали, отряхиваясь от снега и смеясь. Дети были в восторге; они любят, когда взрослые присоединяются к их играм.
– А мужчина на нашего Ульриха похож, – сказал Якоб гревшемуся у очага Иоганну.
– Что? – переспросил Иоганн.
– Да вон семейство какое-то пришло кататься, а мужчина, говорю, на Ульриха похож.
– С ума сошли, ночью кататься пришли! А у Ульриха, поди, забот полон рот, станет он тебе с горки кататься, – проворчал Иоганн.
– Во-первых, еще не ночь, просто темнеет рано. А во-вторых, Ульрих, в отличие от тебя, может и ночью кататься придти.
– А в-третьих, закрой ставни на окнах, всю комнату выстудил! Ты тоже сумасшедший: целый день у окна простоял. Иди лучше сюда, к огню. Поешь, выпей: по случаю праздника еды и выпивки у нас вдоволь, а ты как будто обет воздержания дал. Не узнаю тебя, брат Якоб.
– Ах, брат Иоганн, у меня сегодня случилась меланхолия, а может быть, даже ипохондрия, – ужасные, ужасные болезни! Они случаются вдруг, как при виде плохого, так и хорошего: от плохого, потому что оно плохое, а от хорошего, потому что оно не для тебя.
– Выпей, и все пройдет.
– Вино помогает забыться, но от ипохондрии и меланхолии оно не помогает, только усиливает эти болезни.
– Да брось ты, в самом деле, Якоб! Что ты затосковал? Скажи еще, что лучше тебе помереть: давно этого от тебя не слышал.
– Тебе бы все издеваться надо мною, а не понимаешь, что я как человек философического склада ума склонен грустить о слишком высоком полете своей мысли. Как было бы хорошо жить простыми интересами, не проникая в глубины сущего; не сидел бы я тогда тут, в комнате над покойницкой, да еще в компании с тобой. Был бы у меня свой уютненький домик, была бы пухленькая, румяненькая, веселенькая женушка, был бы десяток упитанных ребятишек, ходил бы я с ними в праздник на каток – эх, вот оно счастье, лучше не надо! – вздохнул Якоб.
– Брось, разве это для тебя? Ты был бы не ты, если бы мог жить так. Твое счастье как раз в том чтобы сидеть здесь, над покойницкой, вместе со мною, тосковать о простой обывательской жизни, но никогда не согласиться на нее, не променять весь огромный мир на маленький уютный домик, – возразил Иоганн.
– Да? Ты думаешь? – Якоб наморщил лоб и выпятил нижнюю губу. – А знаешь, ты прав, брат Иоганн. Общаясь со мной, ты явно поумнел, и в твоих рассуждениях изредка тоже стало проскакивать что-то философическое.
– Благодарю тебя за добрые слова, брат Якоб, – склонился перед ним Иоганн. – Ну, что же, налить тебе вина?
– Наливай. Я чувствую, что меланхолия с ипохондрией не настолько сильны, чтобы выдержать его.
– А покушать?
– Об этом и спрашивать не надо. Кстати, я совсем забыл, что еще Саллюстий рекомендовал хорошо покушать тому, кто заболел меланхолией или ипохондрией, – оживился Якоб. – По его утверждению, когда желудок заполняется, то для этих болезней просто не остается места, ведь все болезни проникают именно в желудок. Дабы не дать им задержаться в нем, нужно немедленно вслед за приемом пищи пустить по гортани и пищеводу потоки какой-нибудь жидкости, но не воды, конечно, от нее один вред! Под давлением жидкости болезни покинут желудок и переместятся в кишки, и тут, главное, не дать им задержаться и там. В этом нам помогут соленые огурцы, перемешанные со сметаной, рыба, зажаренная в молоке, вареное мясо, политое тыквенным соусом, яблочный сидор и красное игристое вино. Все это у нас с тобой имеется, – следовательно, в ближайшие часы ипохондрия и меланхолия покинут мое тело естественным путем.