– А теперь?
– Господь всемогущий! Святые угодники! Ваше преосвященство? – воскликнул донельзя изумленный граф Рауль.
– Да, это я, – печально кивнул епископ и тяжело вздохнул.
– Но почему вы в таком наряде? А, понимаю! Должно быть, вы решили последовать примеру святого Франциска и дали обет бедности? – весело сказал граф.
– Ах, ваше сиятельство, мне сейчас не до шуток! Не то, чтобы мне вообще не до шуток, но мне сейчас не до шуток, – укоризненно произнес епископ.
– Извините, но я почти не шутил. То есть не то, чтобы я вообще не шутил, но я почти не шутил, – в тон ему возразил граф. – Нынче у нас такая путаница с лицами духовного звания. Кто-то стремится попасть из бродяг в епископы, а кто-то, наоборот, из епископов уходит в бродяги. Причем, если я вижу бывшего бродягу, ставшего епископом, я понимаю, что он сам этого хотел; но когда я вижу епископа в роли бродяги, то попробуй, разберись, хотел ли он этого или стал бродягой помимо своей воли.
– Вы совершенно правы, ваше сиятельство. Путаница у нас страшная, и самое ужасное, что она у нас, и страшная, – еще печальнее вздохнул епископ.
– Вот, вот, я и говорю, нынче у нас такая путаница! – согласился граф. – Просто кошмар, что она нынче и такая у нас: где уж тут понять, кто епископ, а кто бродяга.
– Но я был и остаюсь епископом, хотя и без епископата, – гордо вскинул голову его преосвященство.
– Прекрасно сказано, прекрасно! Достойно древних героев. Ганнибал оставался Ганнибалом даже без армии, Клеопатра оставалась Клеопатрой даже без Египта, – восхищенно заметил граф.
– Благодарю вас, ваше сиятельство. Позвольте объяснить, зачем я приехал к вам, и почему в таком виде. Я должен был облачиться в это рубище, дабы не быть узнанным до времени и схваченным проклятыми еретиками.
– Схваченным? Еретиками? На моих землях? – граф удивленно поднял брови.
– О, ваша светлость, с тех пор, как я вынужден был оставить свою епископскую кафедру и спасаться бегством, я боюсь собственной тени!
– Мой бог! Тогда все ясно. Тому, кто боится собственной тени, надо находиться в тени. Как я вас понимаю, ваше преосвященство, у меня тоже было нечто похожее в жизни. Моя первая жена, светлая Элеонора, – я называю ее «светлой», потому что моя четвертая жена также носила имя Элеонора, но была смуглой… О чем я хотел сказать? Моя голова стала работать, как работает старый мельничный жернов: скрипа много, толку мало… Да, моя первая жена, светлая Элеонора… Вы свидетели, святые девицы Минодора, Митродора и Нимфодора, какая это была капризная, сварливая, плаксивая и, вместе с тем, любящая командовать женщина! Она до того меня довела, что я вздрагивал от пения соловья, от жужжания пчелы, от полета бабочки, а по ночам кричал во сне от ужаса. Я стал бояться всего и от жизни ждал только плохого, – так же, как вы сейчас.
– Но у вас, по крайней мере, оставались ваши владения, а я должен скитаться! – раздраженно воскликнул епископ.
– Я тоже скитался, ваше преосвященство: помню, с каким удовольствием я поехал воевать с турками и как не хотел возвращаться домой. На войне я уцелел, но дома не выжил бы, если бы Элеонору… если бы я… одним словом, если бы она не умерла, я бы погиб. Но я заказал по ней заупокойную мессу и сделал богатый вклад в монастырь Святой Бригитты, где похоронили Элеонору! После в этом же монастыре предали земле останки последующих моих жен, и я сделал дополнительный вклад в него. Увы, монастырь теперь разорен, монашки стали мирянками, и некому позаботиться о прахе моих жен, в том числе о прахе моей бедной светлой Элеоноры.
– Вот, вот, с тем я к вам и приехал! – обрадовался епископ.
– Вы хотите позаботиться о прахе моей светлой Элеоноры? – удивился граф.
– Нет, я не хочу заботиться о прахе Элеоноры, то есть я хочу позаботиться о ее прахе, но не могу. Вот если я верну себе свой епископат, тогда я восстановлю монастырь Святой Бригитты, и о прахе вашей жены будут заботиться должным образом.
– Благодарю вас, от всего сердца благодарю, – растроганно произнес граф, смахивая слезу.
– Да, но прежде я должен вернуть себе свой епископат, – со значением сказал епископ.
– От всей души желаю вам успеха! – вскричал граф.
– Мне нужна помощь…
– Конечно. Одному вам будет трудно вернуть себе свой епископат, – понимающе кивнул граф.
– Я жду ее от всех истинных католиков…
– Вы вправе ожидать ее от них.
– Мне понадобятся солдаты…
– Понятное дело, вам понадобятся солдаты.
– И деньги…
– Естественно. Вам нужны будут деньги, – продолжал соглашаться граф.
– Но за этим-то я к вам и приехал! – закричал епископ, потерявший терпение.
– Зачем вы приехали, я не понял?
– За деньгами и солдатами, ваше сиятельство!
– Ко мне за деньгами и солдатами? – граф недоуменно пожал плечами.
– Я всегда знал вас как доброго католика, ваше сиятельство, а сейчас пришло время выступить всем добрым католикам против еретиков и богохульников, установивших свою сатанинскую власть у нас. Скажу вам по секрету, многие из наших готовы подняться на восстание: порядки, установленные этим проклятым немцем Ульрихом, не нравятся людям.
– Вот как? Но он был популярен.
– Пока он занимался пустой болтовней, его поддерживали смутьяны и глупцы, они-то и устроили бунт в нашем городе. Однако когда этот немец стал председателем самозваного Городского Совета и начал проводить в жизнь то, о чем болтал, от него отшатнулись даже распоследние дураки и горлопаны. На что покусился, изверг, – на порядки, освященные веками! Отнял у людей простую и понятную веру, лишил их заступничества святых угодников! Требует, чтобы все верующие превратились в святых, да с какой строгостью требует! Подумать только, что я сам предложил этому Вельзевулу место настоятеля в соборе Умиления Девы Марии! Не перестаю себя корить за такую непростительную ошибку.
– Ну, полно, ваше преосвященство! Поди, различи, где ангел, где черт.
– Наша церковь тоже была строгой, но и снисходительной. Мы прощали многим и многое; мы закрывали глаза на людские слабости. Вспомните, ваше сиятельство, я сам, лично, просил вас спрятать этого Люцифера, дабы спасти его от костра.
– Помню. Вы тогда оказались в затруднительном положении…
– Мы были снисходительны, – перебил графа епископ. – Мы были снисходительны, но от них снисхождения не дождешься.
– Я бы, пожалуй, согласился с вами, если бы речь шла о наших соседях: герр Жан правит там весьма сурово. Но месье Ульрих? Разве он жесток? – задумчиво проговорил граф.
– Ах, ваше сиятельство, потому и надо начать против него войну именно сейчас, когда он еще не сделался жестоким!
– Потому что сейчас его легче победить?
– Конечно, ваше сиятельство. Победить и тем самым предотвратить то худшее зло, которое может совершить он в будущем.
– Вы логичны, ваше преосвященство. Для меня всегда огромное удовольствие разговаривать с вами, – сказал граф и попытался подняться с кресла в знак окончания аудиенции.
Однако епископ бросился к нему с отчаянным криком:
– Но, ваше сиятельство, как же насчет денег и солдат?
– Какие деньги, ваше преосвященство, откуда? Я получал доходы, пока я мог следить за своим обширным хозяйством, а теперь живу, проедая прежние запасы. Мои добрые крестьяне рассудили, видимо, что умирающему старику деньги не нужны, и совсем перестали платить оброк и арендную плату. Моя казна пуста; хорошо еще, что я привык к лишениям и довольствуюсь малым.
– Очень жаль. То есть не то жаль, что вы довольствуетесь малым, а то что казна ваша пуста, – разочарованно пробормотал епископ.
– Да, жаль, – согласился граф.
– Ладно, ну а солдаты? Вы выступите со своим войском мне на помощь?
– Посмотрите на меня, ваше преосвященство, могу ли я выступить с войском? Когда я был молод, я как-то раз проскакал за день двести миль. Три лошади пали подо мною, а я после этой бешеной скачки, не отдыхая, провел целые сутки с молодой дамой, горячей и страстной, и не ударил лицом в грязь! А ныне маленький пригорок в моем парке кажется мне Монбланом, лестница в десять ступеней превращается в неодолимое препятствие; я задыхаюсь, взбираясь на нее, – уже на третьей ступени у меня колит сердце, давит в затылке, стучит в висках, шумит в ушах, а колени слабеют и трясутся, как у припадочного… Где уж мне воевать, отвоевался, – вздохнул граф.
– Очень жаль. По крайней мере, дайте мне солдат.
– Боюсь, они так обленились за последние годы, что не захотят воевать. Тишина гарнизонной жизни милее теперь для них грохота битв.
– Прикажите им. Они не осмелятся ослушаться вашего приказа.
– О, ваше преосвященство, человека нельзя заставить сделать ничего помимо его воли, ибо у него всегда есть выбор пути! А приказы исполняются лишь тогда, когда есть причины для их исполнения.
– Значит, я напрасно к вам приехал? – обиженно произнес епископ.
– Отчего же напрасно? Мы так славно с вами побеседовали, и я надеюсь, что вы не откажетесь пообедать со мной? – с добродушной улыбкой сказал граф.
– Благодарю вас, но меня ждут мои спутники, – отрезал епископ.
– Я распоряжусь, чтобы их тоже покормили.
– Нет, нам надо ехать.
– Понимаю, ваше дело хлопотное и не терпит отлагательств. Что же, ваше преосвященство, вы будете вознаграждены за тяготы жизни, когда вернетесь в свой дворец. Правда, обустраивать вам его придется по-новому, старая обстановка пропала безвозвратно, – заметил граф.
– Я борюсь, прежде всего, за истинную христианскую католическую веру, а не за жизненные удобства, – величественно проговорил епископ.
– Ну, не сказал ли я, что вы, ваше преосвященство, подобны древним героям! – восторженно поддержал его граф. – А может быть, вы станете новым апостолом веры… Не смею вас дольше задерживать. Не забудьте же, ваше преосвященство, позаботиться о прахе моей бедной Элеоноры, когда восстановите свой епископат, а кстати, и о прахе остальных моих жен, похороненных в Святой Бригитте… Прощайте, ваше преосвященство. Вряд ли мы еще увидимся.