Затем, в пятом часу утра, наступила агония: тело Аннеты выгибалось в жестоких судорогах; после судороги прекратились, – она, не приходя в себя, глубоко-глубоко вздохнула, вытянулась и умерла.
Обезумевший Ульрих поднял ее с постели и прижал к себе, пытаясь оживить, перенести частицу своей души в ее тело. Он ждал, что Аннета очнется, но она по-прежнему оставалась неподвижна. Тогда он положил ее обратно на кровать и застыл в страшном оцепенении.
В восемь часов пришла соседка. Ульрих молча отворил ей дверь, не поздоровавшись, не ответив на ее вопросы об Аннете. Соседка, отстранив его, сама прошла в комнату, пощупала руки Аннеты, приподняла ее веки, а потом просто и коротко сказала:
– Отошла.
Ульрих смог выдавить только «да», сел на стул и замер.
Соседка деловито взялась за необходимые хлопоты, и через три часа все что нужно было сделано. Перепуганных плачущих детей увели к одной из женщин, призванных на помощь; тело Аннеты омыли и облачили в лучшее платье; гробовщик снял с покойной мерки, чтобы изготовить гроб, а могильщики получили деньги на рытье могилы.
Ульрих продолжал недвижно сидеть на стуле, покинув комнату лишь на время, которое понадобилось женщинам на то чтобы омыть и переодеть Аннету. Когда все приготовления к похоронам были закончены, Ульриха спросили, следует ли привлечь к организации погребальной процессии Городской Совет, и кто произнесет проповедь на кладбище? На первый вопрос Ульрих ответил: «Нет», а на второй: «Я».
Его оставили одного, последней дом покинула давешняя соседка.
– Хотите, пойдемте ко мне? Что вам тут сидеть? – сказала она. – А к покойнице позовем старушек, бывших монашек, они до самых похорон здесь побудут и Святое Писание над усопшей почитают.
– Не надо. Я сам побуду здесь, около нее, – проговорил Ульрих.
– Да что вам тут сидеть, в одиночестве? – настаивала соседка. – Грешно так горевать: вы же нас учили, что тот, кто сильно убивается по умершим, грешит против Бога. Все мы в Его воле, и если кто умер, так тому и должно быть. Вы нас учили принимать со смирением волю Господа.
– Да, правильно… Я побуду здесь, около нее, – повторил Ульрих.
– Тьфу, какой вы упрямый! Ладно, сидите. Коли кушать вам захочется, то еду найдете в шкафчике. А коли передумаете, приходите ко мне, а к покойнице я старушек позову.
Соседка ушла.
Ульрих приподнялся со стула и потрогал руку Аннеты: рука была холоднее, чем утром; он приложил ухо к губам жены: никакого дыхания не ощущалось. Чудо, в которое он так верил в глубине души, не произошло: Аннета не воскресла.
Тога он упал к ее ногам и зарыдал. Он называл ее всеми ласковыми именами, которые приходили ему в голову, вспоминал все лучшее что было в их жизни, вспоминал Лизетту, Жана и Франсуа – и плакал от жалости к Аннете, от того, что она мертва, и никогда больше ни ему, ни детям не быть с нею в этом мире. Плакал он и от скрытой обиды, обиды на Бога. Почему Бог забрал Аннету? Какой смысл был забирать ее?..
Когда слезы у Ульриха иссякли, он глубоко задумался. Зачем Бог забрал ее? Это не могло быть наказанием ей, ибо она была чиста перед Господом. Но что же тогда это? Наказание ему, Ульриху? Возможно, но при чем здесь дети? Они-то за что наказаны смертью матери? Не может быть Бог немилосерден и несправедлив к детям! Не может! Кто-то говорил о том же, о детях… Ах, да, граф Рауль! Ослепленный ложным блеском человеческого разума граф Рауль… Но тем более, должен существовать настоящий ответ. Зачем страдают дети? Почему им следует в столь раннем возрасте пережить смерть своей матери? А может быть, для того чтобы укрепиться в вере через такое страшное испытание? Да, наверное, чтобы укрепиться в вере и познать Спасителя всем сердцем своим! Вот тогда все ясно… Но Аннета!.. Аннета? Душа ее теперь в раю, видит Бога и радуется, созерцая Его. Аннета умерла для бренной жизни, чтобы воскреснуть для жизни вечной. О смерти Аннеты надо не печалиться, а веселиться!
«Вот он, мой проклятый эгоизм, проклятое эпикурейство, отравившее мою душу в молодости! – сказал себе Ульрих. – Я должен был бы радоваться, представляя, как блаженствует ныне в раю моя Аннета, а я тоскую! О себе тоскую, – как, мол, я тут без нее, зачем она меня покинула. Проклятый эгоист! Прими испытание, выпавшее на твою долю, со смирением, – так, как ты учил своих прихожан, подлый лицемер! А об умершей жене радуйся, – радуйся, говорю я тебе!.. И, кроме того, не навечно мы с ней расстались: пройдут годы, пройдет жизнь, и встретимся мы в доме Господа нашего. Будь только достоин Бога и царствия Его, чтобы состоялась та встреча, и более никогда ты с Аннетой не разлучишься, на веки вечные вместе с ней останешься!».
…На следующий день, на похоронах жены, Ульрих произнес проповедь, которую все верующие назвали образцом христианского смирения и стойкости. Проповедь начиналась со слов: «Я потерял кроткую спутницу моей жизни, ту, которая никогда не покинула бы меня, ни в изгнании, ни в нищете, ни даже в смерти. В течение всей нашей жизни она была для меня драгоценной опорой. Она никогда не думала о себе, и не доставляла мне никаких хлопот. Ей принадлежит вся нежность моего сердца, и я делаю усилия над собой, дабы не предаться глубокой скорби…».
На расширенном заседании Городского Совета и Духовной Коллегии бургомистр произносес свою прощальную речь. Истекал очередной пятилетний срок его полномочий, и он решил уйти на покой: сказывался возраст, донимали болезни, а пуще того, жена Матильда, непрестанно ворчавшая, что мужа все время нет дома.
Речь бургомистра была долгой и прочувствованной: он вспоминал, в каком состоянии принял город, когда в первый раз был выбран на свою должность, сколько потрясений пережил, сколько сложностей преодолел, но, несмотря ни на что, достиг двух великих целей, которые поставил перед собой: усиление могущества города и увеличение богатства горожан.
«Всего этого, – говорил бургомистр, – я бы никогда не добился, если бы не помощь моих верных помощников, – вас, господа, – и если бы не деятельное участие в руководстве городской жизнью нашего наставника в христианском учении, председателя Духовной Коллегии герра Жана. Я полагаю, что всем нам, господа, следует добиваться избрания герра Жана главой города, более достойного человека нам не найти. Если, конечно, герр Жан согласится, если он сочтет для себя возможным совмещать сразу две первостепенные должности, потому что, само собой разумеется, он должен оставаться председателем Духовной Коллегии, будучи и бургомистром».
Герр Жан согласился, что вызвало единодушное одобрение.
Заседание закончилось тем, что члены Совета и Колегии поблагодарили герра бургомистра за работу и преподнесли ему в подарок псалом Давида, крупно напечатанный на китайской бумаге и помещенный в рамку из черного дерева:
Если бы не Господь был с нами,
Когда восстали на нас люди,
То живых они поглотили бы нас,
Когда возгорелась ярость их на нас.
Воды потопили бы нас,
Поток прошел бы над душей нашей;
Прошли бы над душею нашей воды бурные.
Благословен Господь, Который не дал
Нас в добычу зубам их!
Душа наша избавилась, как птица,
Из сети ловящих.
Сеть расторгнута, и мы избавились.
Помощь наша в имени Господа,
Сотворившего небо и землю.
Не оставил без подарка бургомистр и Жан: он вручил ему свою недавно изданную книгу «Наставление в истинной вере».
– Я ни минуты не сомневаюсь, что вас изберут, – сказал бургомистр Жану, оставшись с ним наедине, поэтому уже сейчас потихоньку начну передавать вам дела. Болезни, знаете ли, замучили, – то подагра разыграется, то одышка мучает, то в боку колит, – да и моя Матильда требует, чтобы я оставался дома.
– Вы хорошо поработали, герр бургомистр, но вы больны и заслужили отдых, – кивнул Жан.
– Так-то оно так, но тяжело оставлять место, к которому привык. Впереди меня ждут дни, похожие один на один, и длинные вечера у домашнего очага в обществе Матильды. Это, конечно, все очень славно, очень славно… Но, поверьте, герр Жан, я бы с удовольствием поработал бы лучше в Совете, – бургомистр взглянул на Жана.
– Нет, нет, герр бургомистр, – еще раз повторю: вы хорошо поработали, вы заслужили отдых, вы больны, – возразил Жан.
– У меня, правда, остаются еще внуки: вы, кстати, так и не видели моих внуков, а с ними весело. Но, поверите ли, я бы лучше поработал в Совете!
– Да, я вас понимаю. Но вы заслужили отдых, герр бургомистр, вы больны.
– Ну что же, я действительно хорошо поработал, но болен и заслужил отдых, – послушно повторил бургомистр. – Да и моя Матильда ворчит. Буду сидеть с ней у домашнего очага, играть с внуками. Дни, похожие один на один, длинные вечера в кругу семьи, – что может быть лучше?
– Вы хорошо поработали, герр бургомистр, – невозмутимо продолжал Жан. – Вы навсегда останетесь для нас примером истинного христианина и выдающегося государственного мужа. Если вам понадобится какая-нибудь помощь от города, прошу вас, обращайтесь прямо ко мне безо всякого стеснения.
– О, герр Жан, вы так великодушны! – сказал бургомистр, вытирая глаза. – Но у меня достаточно сбережений для того чтобы прожить остаток жизни, ни в чем не нуждаясь.
– Избегайте излишеств и роскоши. Это противоречит духу нашей веры.
– О да, я понимаю! – кивнул бургомистр. – Духовная Коллегия и пасторы постоянно следят за этим.
– Итак, приступим к передаче дел? – Жан взглянул на толстые папки с бумагами. – С чего начнем?..
Жан был избран бургомистром единогласно. Единственной проблемой стало отсутствие у него соперников на выборах, так как никто не хотел составить ему конкуренцию. С огромным трудом членам Городского Совета удалось уговорить начальника стражи, чтобы тот выставил свою кандидатуру как альтернативную. Он, вначале согласившись, потом страшно испугался собственной смелости; пошел к Жану и попросил у него совета, что делать.