Естественно, мы не станем жечь всех подряд, а лишь самых злостных преступников против веры, наносящих ей безусловный вред. В моем проекте вы найдете подробный список возможных преступлений, с разделением их на категории и подвиды. Впрочем, я не настаиваю, чтобы проект был утвержден сегодня. Каждый из вас имеет право на свободное высказывание своих мыслей, и пусть не мешает вам авторитет Духовной Коллегии. Я оставлю вам копии проекта; ознакомьтесь, подумайте, а завтра мы вернемся к этому вопросу.
В доме Жана все сияло чистотой: блестели квадраты стекол в тщательно протертых переплетах рам, сверкали лакированные свежевымытые полы, матово отсвечивала навощенная древесина мебели, в безукоризненной белизне тончайших фаянсовых абажуров холодно мерцали блики свечей.
Фрау Катарина поддерживала идеальный порядок в своем маленьком домашнем мирке. Не гнушаясь черной работой, она вместе со служанкой каждый день занималась уборкой и аккуратно раскладывала вещи по местам. Ее муж порядка не нарушал, к тому же, поздно приходил домой, но дети постоянно нарушали порядок: едва научившись ходить, старший сын принялся все переворачивать и разбрасывать вещи где попало; его сестра, встав на ноги, делала тоже самое; хорошо еще, что третий ребенок был совсем мал и не покидал колыбели. Фрау Катарина любила своих детей, но спокойно вздыхала только тогда, когда они засыпали.
В этот вечер муж пришел раньше обычного, но не один, а с каким-то мужчиной. Катарина подозрительно посмотрела на него: не нарушит ли он порядок в ее доме? Однако вид у мужчины был скромный: невысокого роста, щуплый, бледный, тихий – гость, вроде бы, не вызывал опасений.
– Познакомьтесь, – сказал Жан. – Это моя жена, фрау Катарина. А это мой новый секретарь Фердинанд. Он будет жить у нас в доме, чтобы в любой момент я мог воспользоваться его помощью в моей работе. Кроме того, по решению Духовной Коллегии он станет записывать мои изречения, поскольку Коллегия не может допустить, дабы высказанные мною мысли пропадали втуне. Я полагаю, что такая оценка Коллегией моих изречений явно завышена, но я должен был подчиниться мнению большинства пасторов.
– Он будет жить у нас в доме? – с ужасом спросила Катарина, не веря своим ушам.
– Мы освободим ему комнату под крышей, где сейчас кладовая. А сегодня он может переночевать в гостиной.
– В гостиной? – Катарина побледнела.
– Конечно, вам будет не очень удобно, – обернулся Жан к Фердинанду, – но придется потерпеть.
– Для меня большая честь жить с вами под одной кровлей, герр Жан. Удобства мне не нужны. Я могу жить даже здесь, в прихожей, – в самом почтительном тоне произнес Фердинанд.
– В прихожей? – с надеждой воскликнула Катарина.
– Нет, зачем же в прихожей, – поморщился Жан. – В доме достаточно места. Вы будете жить в бывшей кладовой, под крышей; завтра там для вас приготовят комнату. Это очень удобно: мой кабинет находится рядом, и вам понадобится не более минуты для того чтобы придти ко мне, когда я вас позову… Дорогая, нам пора ужинать, – обратился Жан к Катарине. – Позаботься поставить тарелку для Фердинанда. Надеюсь, у тебя найдется еда для него? Что у нас на ужин сегодня?
– Твое любимое блюдо – лосось.
– Прекрасно. Пойдемте, Фердинанд. Поужинаем, а после у нас будет много работы.
…Съев кусок рыбы и запив его бокалом воды, Жан сказал:
– Нет ничего полезнее рыбы за ужином. Она содержит все питательные вещества, необходимые для жизнедеятельности человека, но не перегружает утробу, как мясо.
Перед Фердинандом невесть откуда появилась чернильница, бумага и перо, и он старательно записал эту мысль Жана.
– Дети уже спят? – спросил Жан у жены.
– Маленький не спит, кряхтит и плачет: наверное, у него режутся зубки. С ним сидит кормилица. А старшие дети уже спят, – ответила Катарина.
– Все что важно для человека, дается ему с трудом и болью, – произнес Жан, повернувшись к Фердинанду. – От самого рождения он приучается к тяготам земного существования, что является благом, ибо без такой привычки жизнь казалась бы ему невыносимой мукой.
Фердинанд записал и эту мысль.
– Я хотела пожаловаться тебе на Мартина, – сказала Катарина мужу.
– Что он наделал? – поинтересовался Жан.
– Он играл в садике за домом и отказывался идти ужинать, сколько я его не звала.
– Вы замечали, что когда дети уходят домой с улицы, они легко расстаются со своими случайными приятелями по играм, не думая, есть ли у тех свой дом, есть ли у них еда? – обратился Жан к Фердинанду.
Тот вопросительно посмотрел на него.
– Записывайте, – сказал ему Жан и затем продолжил: – Христос учил нас быть, как дети. Следовательно, это поведение детей должно служить для нас примером. Оно не жестокосердно и не наивно: ребенок чувствует, что каждому предназначен свой удел в этой жизни. Одним дано жить в удобстве, в хороших домах, другие – ночуют на улице. Так устроил Господь, он отмечает одних богатством, других – нищетой. Пытаться изменить волю Божью – величайший грех, тут нет места жалости и состраданию. Заботиться следует не о бедных, а о богатых, богатство которых является наглядным признаком Божией благодати. Хотя и допустимо помогать бедным, но не из жалости, а во имя христианского милосердия и общественного спокойствия. Успели записать?.. Я всегда это говорил, и пример поведения детей, носящих в душе своей неосознанный, а стало быть, самый чистый образ Спасителя, наилучшим образом подтверждает мои слова.
– А когда я его дозвалась, он расшалился в гостиной и разбил вазу, – сообщила Катарина.
– Его нужно высечь, – строго произнес Жан.
– Но он еще так мал, – нерешительно проговорила Катарина.
– Детей надо сечь, – снова принялся диктовать Жан. – Господь ясно сказал нам об этом в Писании. Взрослого человека можно увещевать, устыдить или убедить, да и то не всякого. Ребенок, однако, слишком мал, чтобы можно было апеллировать к его чувству долга, сознательности или совести. Но без надлежащего воспитания мы погубим своего ребенка, чему есть немало печальных доказательств. Значит, порка – абсолютно необходимый и единственный по-настоящему эффективный способ воспитания детей. Сечь детей надо обязательно, но без жестокости, соизмеряя возраст ребенка с продолжительностью экзекуции и длиной розги. Маленьких детей нужно сечь только короткой розгой, чья длина не должна превышать пятнадцати дюймов… Таким образом, расшалившегося Мартина надо высечь розгой длиной до пятнадцати дюймов, – сказал он жене и прибавил, обращаясь к Фердинанду: – Это не записывайте.
– Я хотела поговорить с тобой еще кое о чем, – замялась Катарина.
– Я слушаю.
Она выразительно посмотрела на Фердинанда. Тот застыл с пером в руке, а Жан терпеливо ждал, что скажет Катарина.
– Дело очень деликатное, – смущенно пробормотала она.
Жан терпеливо ждал.
– Кажется, я опять беременна, – призналась Катарина.
– Бог заповедовал нам плодиться и размножаться, – принялся диктовать Жан Фердинанду. – Со времени изгнания из рая после грехопадения основное предназначение женщины – рожать детей. Женщину, не родившую ребенка, можно сравнить с засохшей смоковницей, не приносящей плода. Хотя в Евангелии речь идет не об этом, но полагаю, данное сравнение будет здесь уместно.
– Но у меня возникли некоторые… У меня не все ладно по женской части, – выдавила из себя Катарина, покраснев.
– Болезни даны нам Господом в наказание и в предупреждение, – тут же продиктовал Жан. – Впрочем, сие не означает, что болезни нельзя лечить, иначе Христос не занимался бы исцелениями. Бог посылает болезнь, и Он же в милости своей исцеляет от нее, а медицина выступает как инструмент в руках Господа, но исход болезни, в любом случае, зависит лишь от Бога.
– Позови лекаря, пусть он осмотрит тебя, – посоветовал Жан, обращаясь к Катарине, а Фердинанду сказал: – Это не записывайте. Вы поужинали?.. Тогда пойдем в мой кабинет, поработаем.
И, выходя из комнаты, оглянулся на Катарину:
– Спокойной ночи, дорогая. Не забудь же позвать лекаря.
Эпилог. Поле битвы
Католическое войско епископа и евангелическое войско Ульриха сошлись для решающего сражения. Оно должно было состояться в чудесной долине, окруженной невысокими лесистыми холмами. Осенние краски леса были сочными и красивыми, небо – ясным; солнечные лучи косыми линиями пронизывали легкий утренний туман, и мягкое тепло все больше наполняло воздух. Во всем этом была радостная умиротворенность: даже темно-коричневые руины древнего монастыря на склоне холма среди столетних вязов не казались мрачными.
Солдаты обеих армий, в большинстве своем одинаково не хотевшие сражаться, с тоской смотрели на прекрасный вид долины, который наводил мысли о чем угодно, но только не о смерти. Сейчас было время свадеб, обильных застолий, молодого вина, но не кровавых битв, думали солдаты, выстраиваясь неровными рядами друг против друга.
Епископское войско возглавлял старый наемник, прошедший через многие сражения и не раз командовавший большими воинскими отрядами. Он не стал произносить долгую речь перед своими солдатами, лишь коротко напомнил о выданном им жаловании, посулил богатую добычу в случае победы и пообещал повесить каждого, кто отступит с поля боя без приказа.
Войско евангелистов привел Ульрих, измученный лихорадкой, но не пожелавший остаться в городе. Не понимая абсолютно ничего в военном деле, он слушался советов начальника городского ополчения, который чувствовал свою важность и потому держался сурово и надменно, а высказывался коротко и отрывисто. Полностью положившись в деле ведения войны на него, Ульрих заботился только о боевом духе армии: всю ночь накануне битвы Ульрих готовил обращение к солдатам, и вот пришла пора его зачитать.
Исхудавший, бледный, с глазами, ушедшими в почернелые глазницы, в слишком великом ему панцире и свисающем до земли нелепом плаще Ульрих выехал на своей белой лошади перед строем солдат.