– Доходяга, – отчетливо сказал кто-то из них.
– Друзья! Братья! – раздался надтреснутый больной голос Ульриха. – Христос сказал, что не мир он принес, но меч. Теперь мы понимаем в полной мере смысл этих слов. Не желали и не желают принимать Спасителя враги светлых истин его, и теперь войной пришли они к нам, потому что мы всей душой своей отдались Христу. Мы вынуждены воевать, и мы будем воевать. Правда за нами, и вера за нас.
Ульрих покачнулся в седле и вытер холодной пот со лба.
– Не помер бы до боя, – снова послышался возглас в рядах солдат.
Начальник ополчения грозным взором обвел строй, а потом тайком погрозил кому-то кулаком.
– Этой ночью я сочинил песню, боевую походную песню. Она называется «Во славу Господню», – пересиливая болезнь, сказал Ульрих. – Послушайте ее.
Воспрянем и грянем во славу Господню,
Пред битвой молитвой и верой сильны.
Отец всеблагой! Ты порукой сегодня,
Что мы сокрушить супостата должны.
В сраженье и рвенье – отмщенье Божье,
И чудо повсюду – отрадой для глаз.
Воспрянем из праха! Расправимся с ложью,
Ведь правда за нами и правда за нас!
Рядами пред нами неправды солдаты,
И ею опутать стремятся людей,
Но праведный меч сокрушит супостата,
Да будет наш враг хоть бы вдвое сильней!
Ульрих выдержал небольшую паузу. Солдаты равнодушно слушали его. Не было ни криков одобрения, ни того особенного трепета, который охватывал толпу раньше во время проповедей Ульриха.
– Друзья, братья, – стараясь говорить как можно бодрее и энергичнее, продолжал Ульрих, – враги ворвались в наш дом…
Тут его речь была прервана первыми выстрелами, прогремевшими со стороны противника.
– Пора, – сказал начальник городского ополчения.
Ульрих растерянно посмотрел на него.
– Но у меня еще не все. У меня еще много…
– Пора! – решительно повторил начальник ополчения.
– Но молитва? Хотя бы молитву прочесть перед сражением…
– Ладно, – согласился начальник ополчения. – Без молитвы нельзя.
– Братья! – выкрикнул Ульрих. – Помолимся! «Ждите Меня, говорит Господь, до того дня, когда Я восстану для опустошения, ибо Мною определено собрать народы, созвать царства, чтоб излить на них негодование Мое всею яростью гнева Моего…»
– «Чтоб излить на них негодование Мое всею яростью гнева Моего», – недружно подхватили солдаты.
– «Ибо огнем ревности Моей будет пожрана все земля. Тогда опять Я дам народам уста чистые, чтобы все призывали имя Господа и служили ему единодушно», – закончил стих Ульрих.
– Аминь, – сказал начальник ополчения и скомандовал солдатам готовить оружие к бою.
В ранних сумерках два человека вышли на поле давно закончившейся битвы.
– Быстро они управились, – пробурчал тот, кто был толстым и невысоким.
– Говорил тебе, надо было идти раньше, как только стихли выстрелы и крики, – недовольно заметил высокий и худой.
– И попались бы мы под горячую руку какой-нибудь шайке мародеров, – возразил толстяк. – Твоя беда, брат Иоганн, в том, что ты не можешь предвидеть ход событий, потому что ты лишен стратегического мышления.
– Великий боже! Брат Якоб, откуда у тебя взялись такие слова? Уж не водил ли ты в поход армии? – ехидно поинтересовался Иоганн.
– Ты считаешь, что присущие определенному делу слова знает лишь специалист этого дела? Как ты наивен, брат Иоганн! Если воспользоваться твоим способом определения знающих людей, то получится, что у нас сплошь знающие люди. Однако не только те, кто знают специальные слова, но даже и действительно занимающиеся делом не всегда понимают толк в своем деле.
– Ну, нагородил! А все для того чтобы скрыть самую простую истину: ты ленив, неповоротлив, и тебе просто хотелось поспать после обеда.
– За умными изречениями как раз и скрывается самая простая истина, брат Иоганн. Но есть умники, которые с помощью слов вытаскивают истину на свет, а есть и такие, которые скрывают ее за словами.
– Хватит зря болтать языком, брат Якоб! Твоя болтовня, между прочим, уже начинает надоедать нашим добрым хозяевам.
– Надоедать? Ха-ха! Как плохо ты разбираешься в людях, брат Иоганн. За мою болтовню они и дают нам кров, еду и все прочее. Ты думаешь, они не нашли бы работников на свою ферму получше нас с тобой? Сколько угодно! От нас-то, скажем прямо, мало проку. Но моя болтовня открывает для наших добрых хозяев многообразие мира; не то чтобы они сами не знали, каков он, однако был у них мир хуторской, а стал вселенский, и моя болтовня теперь им кажется чуть ли не важнее их повседневной работы.
– Ох, прости меня Господи, и откуда в тебе подобная гордыня и такое огромное самомнение? – с досадой выпалил Иоганн. – Правильно тебя настоятель монастыря заставлял ведра с водой в гору носить.
– Ты все время забываешь, что он и тебя заставлял, – тут же возразил Якоб. – Ты если чем от меня отличаешься, так лишь ростом, худобой, да угрюмостью. Но за твою угрюмость никто не даст и краюшки хлеба.
– Ладно, хватит препираться, мы уже пришли. Вон там, смотри, лежат трупы убитых… Ох, не по душе мне эта затея – обирать мертвых!
– И опять скажу тебе, что ты наивен, брат Иоганн, – прищурил свои маленькие глазки Якоб. – Мертвых обобрать нельзя, потому что они не имеют ничего: смерть всех делает нищими и даже более чем нищими, ибо нищим принадлежат хотя бы их тела, чувства и мысли, а у мертвых нет и этого. Тело мертвеца могут похоронить в роскошном склепе, а могут бросить в общую могилу: живые распоряжаются им, считаясь или не считаясь с последней волей усопшего, и тот уже ничего не может возразить. Вспомни, когда мы жили с тобой в башне на острове, где был анатомический театр, сколько туда привозили покойников, от похорон которых отказались родственники, – но если мертвец потерял власть даже над своим телом, то что уж говорить о его имуществе! А забавная получается картина: люди копят богатства, для того чтобы неизбежно потерять все в один прекрасный момент. Еще никому не удавалось взять на тот свет ни единого гроша.
– Опять твое дешевое философствование! – прервал его Иоганн. – Говорю тебе, мне неприятно обирать мертвых.
– Разве ты еще не понял, что живые всегда обирают мертвых? Ну, хорошо, не сердись! Посмотрим на вещи с другой стороны: трупы убитых солдат все равно обчистят и снимут с них все пригодное к употреблению. Днем здесь уже похозяйничали мародеры и унесли главную добычу, а завтра сюда явятся солдаты, товарищи покойников, и перед тем как зарыть убитых в землю, непременно оберут их до последнего. Значит, мы с тобой не первые и не последние, и я не вижу причин, по которым мы должны оставить другим то, что может понадобиться нам самим.
– Как странно выглядят на поле эти убитые: их будто выбросили, – заметил Иоганн, с явной неохотой направляясь к трупам. – Когда я только принял постриг, в нашем монастыре был небольшой водоем, в котором плавали диковинные рыбки. Они гонялись друг за другом, резвились и веселились, не подозревая, что за ними кто-то подсматривает, – вряд ли вообще понимая, где они находятся и для чего. Конечно, они могли жить лишь там, а когда какая-нибудь из них умирала, ее просто вытаскивали из воды и выбрасывали. Вот, глядя на это злосчастное поле, мне и подумалось: все мы, как те рыбки, живем в нашем водоеме, в нашем мире, и не можем из него выйти, потому что за его стенами жизни для нас нет. А когда умираем, то нас просто выбрасывают, а мы не видим и не чувствуем этого.
– И кто, интересно, зря болтает языком? И кто, интересно, занимается дешевым философствованием? – ехидно поинтересовался Якоб. – А все для того чтобы скрыть простую истину – просто тебе не хочется обшаривать мертвецов и забирать их вещи. Но наши добрые хозяева удивятся, если мы вернемся с пустыми руками. Мы болтаем, а темнота все гуще; давай разойдемся в разные стороны и приступим к делу!
…Якоб подощел к изуродованному пушечным ядром до неузнаваемости человеку, лежавшему около убитой белой лошади. Сумка погибшего была открыта и пуста: видимо, здесь уже похозяйничали мародеры.
– Ну-ка, ничего не осталось? – сказал Якоб, вытряхивая сумку. – Что это? Евангелие карманного формата? Какая ирония: все эти погибшие солдаты шли в бой с именем Христа и с этим именем убивали друг друга. Остановила ли их эта книжица?
Якоб хотел отбросить Евангелие в сторону, но потом передумал и положил в мешок, в который складывал найденную добычу.
– …Много насобирал? – спросил Иоганн, когда Якоб подошел к нему.
– Нет, всякую мелочь. Несколько медяков, дешевый перстень, флягу с вином, немного еды и карманное Евангелие.
– И у меня не густо. Те, кто были тут днем, основательно поработали… Куда же мы пойдем? На ферму?
– Нет, далековато. К тому же, даю голову на отсечение, что наши хозяева уже заперли ворота и улеглись спать… Вот что: у нас есть вино, – Якоб потряс флягой в мешке. – Выпьем за тех, кто умер, и выпьем за тех, кто жив. Выпьем за то, чтобы жить: что ни говори, а жить-то хочется!.. Пойдем, брат Иоганн, мы славно посидим до утра, – и пусть всю ночь над этим мрачным полем раздаются наши веселые песни!
– Вот это – хорошие слова! – обрадовался Иоганн. – Пошли, я всей душой с тобою, толстяк!