– Ты что автомат выкинул, скотина?
Дегтярников не отвечает. Его грузят на плащ-палатку. Я кидаю ему на грудь «АКМ», ремень и пилотку. Суховеенко и Дворянинов, два атланта, берутся за полы и несут. Даже с этим грузом они удаляются далеко вперед. Батальон, вытянувшись в цепочку, движется по краю большого оврага. Вдруг Сухой и Дворник останавливаются. Разворачиваются лицом друг к другу и раскачивают палатку. Я слышу:
– Раз! Два! Триии!!!
Большой летит под откос, как ватная кукла. Его палачи перекуривают. Сухой возмущается:
– Ты представляешь, какая скотина!
– ???
– Мы его волочем! Смотрю – очнулся! Зашевелился! Я ему говорю: «Большой, сахар будешь? Глюкоза!» Он говорит «давай». Потом чую запах… А он, скотина, лежит на палатке и курит! Нашел шерпов!!!
– Над бы его поднять… Не сдох бы он там… Эй, Большой!!!
Шорох. Метрах в десяти Большой на карачках выползает наверх. Молча уходит.
– Во блин! Еще обиделся!
Всё ближе к апокалипсису…
Они уходят дальше, а я ложусь на спину. Ноги в сапогах облокачиваю на ствол огромной сосны. Вот если б меня понесли… Я бы даже сахар брать не стал… Курсанты россыпью обходят меня и мое дерево. Десятки, сотни курсантов. Ничего, догоню…
– Штундера, псамое, не видал?
Надо мной нависает багровое лицо взводного.
– Неа…
– Вставай, давай…
Мандрико уходит. За его спиной болтаются два «АКМа». Я остаюсь лежать с закрытыми глазами.
– Эй, Слон! Подъем! Не спи, замерзнешь!
Охотников Коля. Хорошо быть таким. Фигура – скелет, перетянутый жилами. Правда, с лицом не повезло. Вылитый Петр Мамонов. Группа такая в Москве есть, называется «Звуки Му»… Так вот их лидер…
– Давай-давай! Пойдем! Держись потихоньку за нами.
Еле передвигаем ноги. Наша микрогруппа: я, Охотник, Левкин и Джикирба.
– Ребят, попить нет ни у кого? Я свое еще вначале выпил…
– Откуда…
Ещё ближе…
И вдруг. Оазис посреди Сахары, подарок судьбы. Перед нами поляна. На ней «Москвич» ядовито-желтого цвета. Капот поднят. Рядом одеяльце расстелено. Папа с мамой сидят. Детки малые. Мальчик и девочка. На одеяльце провизия и… Квас, лимонад, даже молоко в бидончике. И мы, четыре морды с «калашниковыми», молча, как хулиганы, окружаем весь этот достархан. Берем, не спрашивая. Выливаем в себя все жидкое. Захлебываясь, икая… Гражданские на нас смотрят широко раскрытыми глазами. Столбняк. Даже дети не плачут. Курсант Джикирба подходит к машине. Заглядывает под капот. Выламывает белый пластмассовый бачок с жидкостью для обмывания стекол. По очереди выливаем его содержимое на свои головы. Левкин бросает бачок на траву. Без единого слова уходим… Политработнички. С большой дороги.
Привал. А что, командиров нет, когда хотим, тогда и объявляем. Десятый раз перематываю портянки. Вид у них, мягко говоря, несвежий. Кряхтя, с усилием натягиваю на распухшую ногу мокрый от пота сапог.
– Охотник, кхе, кхе… Мы хоть правильно идем?
– А я знаю? Мы с утра, как выясняется, шли не туда!
Отдыхаем в тени под кустом. Мимо следуют курсанты. Группами и поодиночке. Офицеры идут. Вид у них независимый, будто все ни при чем! Заманили нас в лес и бросили… Считай, на произвол судьбы. Ни один не скажет: «А ну, парни!!! Чего нос повесили? Давайте-ка соберемся! Чего скисли? А ну хвост трубой! Держись за мной! У кого есть силы – помогаем товарищам! Идем спокойно, сообща!» Куда там… Сами бредут еле-еле.
Жидкость, которой с нами любезно поделились гражданские два часа назад на поляне, из нас давно испарилась. Мы опять алчем влаги! И снова подарок судьбы. Снова оазис. Вернее, какая-то чудом не высохшая лужа в лесу.
– Блин, из чего пить-то? Не сурпать же, как чай из блюдца…
– Стой, парни! Есть у меня…
Охотник вытягивает из кармана большой прозрачный целлофановый пакет. Ого, дефицит. Он протягивает им, как неводом, по дну лужи. Так, Джекирба, Левкин… Когда глотает Охотник, солнце бьет лучиком прямо в пакет. Я вижу, как в мутной воде мелькают белые червячки. Их много. Принимаю пакет у Охотника. Допиваю все до конца. Хрен с ним…
Лес густеет. Все чаще попадаются лиственные деревья. Впереди шум голосов. Выходим. Мама моя, ручей! На огромной поляне – пара сотен курсантов. Вповалку на сочной траве. Кто спит, кто загорает. Я на цыпочках подхожу к ручью. Мне кажется, что он исчезнет, если спугнуть. Счастье… Медленно встаю на колени. Автомат съезжает со спины и больно бьет меня дульным тормозом-компенсатором по макушке. Пилотка падает в воду, уплывает. Не обращаю внимания. Полностью погружаю лицо в прохладную воду. Пью, пью, пью! Нехотя вынимаю голову. Фыркаю, дышу глубоко. Блин, как боевой конь на перегоне. Поворачиваю голову – слева, вверх по ручью человек десять курсантов, одновременно, выпятив центр тела, бьют в воду тугими желтыми струями. Усиливают поток ручья. Их моча ярко блестит на солнце, переливается. Мне плевать… Я снова опускаю голову в ручей. Вода пополам с курсантской уриной нежно омывает мой раскаленный череп. Это счастье…
– А это что за волосатая обезьяна?! А ну засунь себе шланг в жопу!!!
У курсанта Папшева хорошее настроение. Он, собственно, ни на кого не ругается. Так, выплескивает положительные эмоции. Ему посчастливилось не участвовать в «марше смерти». Человек, поливающий себя водой из шланга в нашем казарменном умывальнике, медленно поворачивается. Если б это оказался граф Дракула, эффект был бы гораздо мягче. Гораздо… «Волосатая обезьяна»… У Штундера нет кличек, прозвищ, погонял. Его фамилия ужаснее самых страшных имен. Курсант Папшев не ждет. Он испаряется…
А я на марше не сдюжил. Меня сняли с дистанции и отправили в КВАПУ на медицинской «таблетке». На «уазике». Меня и Фэна. А причина в том, что я снял сапоги и решил чуть пройтись босиком. По корням и шишкам. Ноги немного распухли. Немного… Увеличились всего раза в два. Сапоги на них уже не налезали. А Фэн… У него более романтическое расстройство. Фрикционы. Ну, в смысле, промежность… Яйца, короче, натер.
Мы попали в училище за час до батальона. Потом Штундер пришел. И вот я вижу, как наши «минуса» заруливают в ворота.
Я-то уже помылся. Пришел в себя. Смотрю – и плакать хочется. Четыреста мокрых, смертельно усталых курсантов заходят на плац.
– Строиться, батальон!!!!
– Становись!!!
Курсанты через одного теряют сознание в строю. Падают.
– Ложись!!! Сдать оружие!!!
Батальон падает. Прямо на асфальт. Дневальные ходят, собирают автоматы, пулеметы, гранатометы.
– Встать!
Батальон лежит.
– Встать!!!
Кое-кто поднимается. На плацу мечутся две медсестры. Откачивают тех, кто в обмороке. Суют курсантам в нос вату с нашатырным спиртом. Те в ответ дергаются, как кони от удара хлыстом. Вскакивают, тупо оглядываясь по сторонам.
Санчасть забита. Батальон вместо сапог носит тапочки. Боевая готовность, блин, на нуле.
Летняя сессия. Все сдал. Все! Остался экзамен по истории СССР. Майор Черепанов. Эх, майор, дорогой ты мой майор… От тебя зависит, увижу я родное Монино через несколько дней или нет. Упаду в объятия мамы с папой или буду метаться с зачеткой по КВАПУ, как раненый кабан. Пока не пересдам эту долбаную историю…
Курсанты заходят-выходят. Экзамен в разгаре. Затягиваю потуже ремень. Поправляю пилотку. Набираю в легкие воздух. Резко выдыхаю. Стучу.
– Разрешите, товарищ майор!
– Выбирайте билет.
– Билет номер пятнадцать. Русско-японская война!
Мне кажется, я схожу с ума… Данных по этой теме у меня в голове не прибавилось. Ну хоть этот долбаный пятнадцатый билет я уж мог бы выучить, раз он так ко мне прилип. Третий раз снаряд попадает в одну и ту же воронку. Копаюсь в картах. Вот она, старая знакомая. Вот Порт-Артур, вот город Дальний. А на обороте все те же надписи простым карандашом.
– Вы готовы?
– Так точно…
Выхожу к доске и мямлю:
– Русско-японская война… Девятьсот четвертый – девятьсот пятый годы… Товарищ майор, курсант Сладков ответ закончил.
Опускаю вниз глаза. Мне стыдно. Черепанов вздергивает вверх «сытый фейс». Блин, да он, по-моему, в восторге. Он торжествующе обводит взглядом аудиторию. Он нашел жемчужину в куче дерьма.
– Вот! Лучший ответ! Коротко, сжато! «Пять»! «Отлично»! Давайте вашу зачетку.
Выхожу в коридор. Черт, что происходит? Мне надо к врачу. Желательно к психиатру. Следом выскакивает майор Черепанов.
– Сладков, вы едете в отпуск?
– Судя по всему, да.
– Поговорите с отцом. Я поступил в адъюнктуру. Академии Ленина. Путь мне квартиру дадут.
Смотрю сквозь майора. Не понимаю, о чем он. Но догадываюсь…
– Вам лучше самому обратиться. Я на эти темы с папой не разговариваю…
– Сладков, вы дебил? Спросите, нельзя ли мне на совершенно законных основаниях выделить квартиру в Москве? Эх…
Черепанов моментально краснеет, резко разворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед. Чудес не бывает…
Как я уже вам докладывал, социальный статус курсанта КВАПУ можно определить по его внешнему виду. Безошибочно. Обмундирование – это шкура. Ее цвет, заношенность, ушитость – отличительные признаки. Вот есть люди, изучающие насекомых. Глянут они на какую-нибудь букашку да как заорут: «Ооо!!! Членистоногое!!! Блатта ориентанис!!!» Да, для них это – незабываемая встреча. А для нас – таракан, обычный таракан. Так и мы, военные, опознаем, кто есть кто, без слов. Это для гражданских мы «зимой и летом – одним цветом». За-блуж-де-ни-е!!! Взять солдата. По одному ремню определить можно, кто он и откуда. Как и кем служит. По нам вот можно определить безошибочно, мы зелены, как хрен у лягушки. Ни вам поношенного х/б, ни вставок в погонах.
Но! Мы, бывало, не ждали, когда х/б выгорит естественным путем. И вываривали его в кипятке, с добавлением хлорки. А че? Берешь две железные пластины, связываешь ниткой. Между ними стерка-резинка, чтоб не коротнуло. Присоединяешь электрошнур. Это сооружение опускаешь в ведро с водой, перед этим нужно выклянчить его у старшины. И вилку в розетку! Как правило, в бытовке. Ну в комнате, где курсанты приводят обмундирование в порядок. Секунд тридцать, и вода кипит. Главная забота – чтоб ваша электро-конструкция не коснулась под напряжением стенок ведра. Я как-то прошляпил! О! Это был взрыв! Электричество из розеток пропало! В ведре образовалась дыра, и кипяток с хлоркой истек мне на ноги! Орали все! Кто от неожиданности, кто от боли (я). И те, что не добрились электробритвой перед построением в увольнение. Громче всех орал старшина. Ему было плевать на всех нас. Он впал в бешенство! В связи с безвозвратной потерей ведра.