– Петя, возьми и мне!
– Сколько?!
– Два молока и десять коржиков!
– «Минуса», вы охерели совсем!!
– Заткни рот свой!
– Чего??!!
И тут опять у прилавка столбняк, опять четвертый курс. Не торопясь:
– Бутылочку молочка мне…
Мастерская пауза.
– И коржик.
Обычно «минуса» стоят в очереди, ждут. Как коровы в загоне. Час, два, три, четыре… Бывает, не дождавшись, просто уходят. А иногда первокурсники идут на штурм. Афганцы, бывшие армейцы. И тогда водоворот тел вновь закручивается в плотный жгут. Кулаки мелькают, как молнии. Буфетчица плачет. Стол выдачи вместе с холодильниками двигается и двигается, пока не прижимает несчастную женщину к стене. Она просит пощады. И голос у нее как при встрече с бандитами в подворотне. Тихий и несчастный.
– Ребята, не надо…
Коммунисты, как всегда, непреклонны.
– Торгуй, сука!!!
Как-то наши командиры решили эти битвы в чипке прекратить. Вдоль прилавка, во всю стену, была приварена труба диаметром сантиметров двадцать. Железная. В первый же день ее до блеска отполировали. Телами. Началась борьба у борта, как у канадских хоккеистов. Удар. Бросок. Боби Халл, Фил Эспозито! Короче, что ни день, в чипке – три-четыре травмы, вывихи рук, переломы ребер. Но руководство КВАПУ не отступило. Параллельно трубе наварили стенку. Красивая вязь из листового железа. Розочки, цветочки… Коридор, в общем, организовали для очереди, вдоль прилавка, шириной в полметра. Вязь эту железную порвали, как фольгу. На следующий же день. В итоге оставили все как есть.
Два счастливца: Александр Дегтярников и Сергей Скарюкин. Дуют варенец и жуют коржики в курилке у нашей казармы
И вот сейчас я захожу в чип, засучивая рукава. К бою готов. О-па… В помещении пусто. У прилавка никого нет.
– Три коржика и бутылочку молока, пожалуйста.
– Нет товара.
– ???!!!
Буфетчица глядит на меня победно. Словно на маньяка, которого только что взяла милиция. Что, мол, съел? Да не съел, не съел. С утра ничего не съел… Настроение резко падает. Товара нет. И с этим фактором не повоюешь.
– А когда привезут?
– Часа через два.
Что ж. Не повезло. И такое бывает. Разворачиваюсь, иду в роту. Медитирую на ходу, стараясь убедить себя, что уже поел. Представляю, как у меня в животе булькает неуютный бигус. Фу, гадость. Но, как ни странно, помогает.
Опять над плацем кружат белые мухи. Опять в КВАПУ пришла зима. Тоска по родине. Окна казармы опять покрываются льдом. По ночам он подтаивает, а утром уборщики собирают набежавшую воду тряпкой в ведро.
Сегодня помывка в бане. Первая смена. Поднимают нас в пять утра. Мы вооружаемся мылом и полотенцами. Получаем исподнее у каптера Шураева. И становимся в строй. На улице темнота.
Баня наша отнюдь не Сандуны. Мы маршируем к одноэтажному зданию из белого силикатного кирпича. Крыльцо кособокое, с выщербленными ступенями. Тесный вход. Раздевалка – темно-серый бетонный пол. Потолки – низкий свод. Бугристые стены, выкрашенные темно-зелено-ядовитой краской. Вешалки.
Мы скидываем сапоги, и они гулко падают на бетон. Стягиваем с себя п/ш и почерневшую «белугу». Портянки и грязное белье сваливаем в кучу на пол. Шураев, кряхтя, увязывает свой урожай в большие тюки из простыней. Я, вместо того чтобы мыться, сажусь на холодную лавку, подсунув под худую задницу вафельное полотенце. Идти в душевую нет желания. Естественно, в нашей «бане Карбышева» нет никакой парной. Длинные низкие бетонные лежаки-столы. Пачки алюминиевых шаек с гнутыми краями. Вдоль кафельных белых стен гнутые трубки душей. Почти все без рассекателей. Жидкие струи еле теплой воды. Сейчас мне надо войти в помывочную с остальными. Но я раскачиваюсь на лавке, почти дремлю. Вспоминаю… В прошлое воскресенье я оказался в настоящей бане. Гражданской. Да… Ответственным тогда по роте стоял Мандрико. Настроение у него было просто отличное. Полвыходного прошло, и у нас пока ни одного залета. Взводный разгуливал по расположению, насвистывая какую-то строевую песню. Я устал бренчать на гитаре. Устал читать книжку. Устал валяться на койке. В голове созрела мысль, которой я тут же поделился со своим командиром:
– Товарищ лейтенант, разрешите сходить на Увал. В баню. Я быстро. За час уложусь!
Так все время делают старшие курсы. Офицеры их отпускают. Они как есть, прямо в п/ш, без всякой парадки, перепрыгивают забор у кочегарки и в баню. А она буквально через дорогу.
Мандрико не разделяет моего оптимизма. Смотрит секунд десять мне прямо в глаза. Потом реагирует:
– Сладков, псамое… Тебе разрешено увольнение?
– Я не в увольнение. Помыться. Туда-обратно!
– Увольнение разрешено?!
– Нет…
– Псамое, иди, вон, устав почитай.
Так. Хотел по-хорошему. Не получилось. Жду, когда взводный скрывается в канцелярии. Выхожу из казармы. Трусцой до границы. Легко, как Валерий Брумель, перемахиваю забор. И ах! Я уже в предбаннике. Запах березовых веничков и свежезаваренного чая с мятой и чабрецом! Сую в кассу какую-то мелочь, сдираю с себя военную шкуру и в чем мать родила запрыгиваю на поло́к. Ох ты… Сижу у печки, пока весь впитавшийся в меня уральский мороз не выходит сквозь поры. Штундер, Мандрико, наряды, крики сержантские – все где-то вдали. В другой жизни. Выскакиваю в помывочную, валюсь на топчан. Истекаю потом. Кааайф… Но вдруг…
– Сладков!!! Ты что здесь делаешь??!!
Черт, какого хрена? Лежу, тяну паузу. Веки натянуты на зрачки. Мол, вы обознались, я не курсант Сладков, я мистер Бонд. Я Фантомас, Олег Попов, Юрий Гагарин…
– Эй, курсант, подъем!!!
В замкнутом пространстве команда звучит неестественно гулко. Поднимаюсь. На меня из разных углов зала с испугом поглядывают увальские мужики. Уж не беглого ли каторжника поймали? Нет, товарищи, я всего лишь будущий офицер-политработник. А передо мной голый Плуг, он же Николай Иванович Ульянов, он же наш замполит. Собственной персоной. На плече его, как аксельбант, висит белая пластмассовая мочалка. В руке круглая наручная щетка. Мы такими щетками в детстве лошадей мыли, в Монино, на гарнизонной конюшне. Все. Попался я. Товарищ курсант, это залет.
– Ты как здесь оказался?
Мне надо как-то выкарабкиваться. Я вру без подготовки:
– Взводный, эээ… Мандрико… Он сегодня ответственный. Отпустил помыться на часик. Я уже все, убываю.
– Ааа, отпустил…
Плуг вроде как теряет ко мне интерес. Даже уходит. И вдруг снова:
– Сладков, а ну ко мне!!!
Все. Финита, блин, комедия. Подхожу и виновато смотрю в пол. Но Ульянов неожиданно протягивает мне лошадиную щетку:
– На-ко вот, потри спину.
И опирается о стену в расстрельной позе. Я сую в петлю две ладони. Вкладываясь, тру, мысленно представляя, как жесткий ворс достает до замполитовских легких, почек, до позвоночника. Плуг довольно кряхтит.
– Все, хорош! Одеваешься?
– Так точно!
– А ну, подожди меня в предбаннике. Чай попьем!
Такая доброжелательность… Как некстати. Уже время. В роте скоро построение. Там три калеки. Остальные в увольнении. Засекут. Будут искать. Даже Шерлока Холмса вызывать не надо. Вон он где, этот Сладков, в бане. Будьте любезны, возьмите зубную щеточку, полотенце, и на гауптвахту. А потом вызов к комбату, разбирательство… Самоход есть самоход. Не рано ли, месье, расхолаживаетесь? На втором-то курсе? Мысли эти носятся в черепе, как мотоциклист-циркач под куполом. Я мгновенно натягиваю обмундирование. Спасибо сержантам, научили. Надо быстрее рулить! Все… Поздно.
– Сладков… А знаешь что, пойдем ко мне. Я живу недалеко. Что тут чай, можно и покрепче кое-чего придумать.
Замполит озорно подмигивает. Я натянуто улыбаюсь. Мы вместе уходим. Конец. Теперь меня не найдут даже в бане.
Пять минут, и мы в теплой уютной квартире. Я смущенно стягиваю сапоги. Разматываю свои портянки. Легкое амбре, как с птицефабрики. Николай Иванович не обращает внимания. Он нежно заталкивает меня в комнату. А там, в кресле… Воздушное и бело-кудрявое создание. Халатик. Нога на ногу. Создание пилочкой точит ногти. Мадмуазель. Она бросает на меня взгляд. Из-под ресниц. Оценивающий. Плуг, притихший было, вдруг оживает.
– Дочь… Маша. А это Сладков. Курсант Сладков.
Мама. А не маневр ли это, имеющий далекую сводно-семейную цель? Не-не-не. Я пока не готов. Медленно даю задний ход. Выдавливаю себя в прихожую. Папа и дочь смотрят на меня разочарованно. Я мямлю:
– Товмайор, там Мандрико… Ищет меня, наверное.
– Да брось ты!
Плуг ошибочно определяет причину моей половой нерешительности. Курсант ответственный, курсант переживает. Он показывает мне пальцем на кухню. Там оформленный стол. Сам крутит ручку стоящего на холодильнике Та-57:
– Але! Второй батальон! Мандрику мне!
У меня подгибаются ноги. Скребу ногтями по обоям. Ну что ж. Вот и все. Слышу, как взводный рявкает в трубку с того конца провода:
– Я, товарищ майор!!!
– Александр Васильевич! Не волнуйся! Курсант Сладков… Нет-нет, ничего не случилось! Он у меня. Я его забрал из бани.
«А в ответ тишина… Он вчера не вернулся из боя…»
– Все, Мандрико, давай занимайся! Я его позже отправлю!
А дальше все как во сне. Какие-то бочковые огурцы хрустят на зубах… Ах, да, перед этим рюмочка водки. Голос Плуга в тумане: «Как там, Суворов… Последнюю рубашку… Продай, но выпей!» Суворов… Что мне генералиссимус, когда у меня такая встреча предстоит. С лейтенантом Мандрико. Впрочем… Как ни странно, все обошлось. Прибыл, доложил. Бешеный только скрипнул челюстью. Кинул рукой:
– Становитесь в строй.
И неделю со мной не разговаривал.
Курсант Сермагомбетов по прозвищу Сэр.
Советский человек. Причем хороший
Теперь вот сижу в раздевалке бани имени Карбышева. Надо встать. Зайти в душевую. Собрав силу воли, встать под душ, намокнуть. Намылить все тело от головы до пяток хозяйственным мылом. Сжав зубы, снова встать под воду. Потом, натерев себя полотенцем, одеться и выскочить в темноту. В строй. Надо…