– Смирно… Дежурный по роте, на выход…
Меня никто не слышит. Сержант в Ленкомнате. Битва на швабрах продолжается. Полковник Богданов моментально оценивает ситуацию. Молниеносным движением он выхватывает из кобуры пистолет. Прижимается спиной к стене и, выставив «макаров» перед собой дулом вверх, крадется к мушкетерам. Я не успеваю откашляться, как Канарис рывком отрывается от стены. Он принимает фронтальную позу стрелка, на согнутых ногах. Удерживая «ПМ» двумя руками, дежурный по училищу берет фехтующих на мушку и кричит:
– Я принимаю бой!!!
Паша роняет швабру, а Клим, машинально, тычет рукояткой своего оружия ему под ребра. Паша всхлипывает. Я наконец справляюсь с глоткой и тоже ору:
– Смирна!!! Дежурный по роте на выход!!!
Загоруй, как ошпаренный, вылетает из Ленинской комнаты.
Канарис, не меняя стойки, наводит пистолет на него. Немая сцена. Все замирают на своих местах. Секунда, две, три… Полковник Богданов возвращает «макаров» в кобуру. Подходит к сержанту. Негромко обрывает доклад.
– Това…
– Вы что, охерели?
Мы, как дрессированные, одновременно опускаем головы. Упираем взгляды в пол. Канарис берется за пряжку Загоруя и тут же отпускает.
– Ладно… Несите службу.
Виновато-негромко, на выдохе, мы хором реагируем:
– Есть…
Был бы обычный офицер, жевали мы б сейчас сопли где-нибудь в канцелярии ротного или у комбата. А Канарис… Полковник Богданов – он Человек.
Понимая, что второй раз, при очередном залете, нас никто не пощадит, принимаемся за работу. Я и Пашка зачерпываем крышками от посылочных ящиков мастику. Ее, мастики, у нас целая бочка, в туалете. Разляпываем ее по полу, по всему расположению. Перед дневальным, по «взлетке», в самом конце казармы у бюста Ленина и особенно обильно (пусть понюхает, как она воняет!) у входа в комбатовский кабинет.
– Смирна!!!
Клим свое дело знает. Вопит как резаный.
– Вольна! Занимайтесь!
По «взлетке» энергично вышагивает невысокий майор.
Ладно сидящий китель. Брюки выглажены, стрелки – обрежешься. Фуражка, шитая по заказу. Поля огромные, как у сомбреро. Тулья высокая, массивная, как лобок Тины Тернер. Комбат… Он… Мы с Пашкой вытягиваемся в струнку. «Вольно…» – как-то зло бурчит комбат, не останавливаясь. Вот он подходит к своему кабинету и вдруг! Теряет сцепление с полом (долбаная мастика)! Мы с Пашей, открыв рот, в немом ужасе разводим руками. А комбат, как прыгун в высоту, делает в полете «ножницы» и с грохотом падает спиной на вонючую массу, размазанную нами по полу. Не знаю, как там у Пашки, но в моей голове – ничего цензурного. Мандец. А комбат, едва поднявшись, буксует туфлями, как Чарли Чаплин, и опять валится на пол. Мы подскакиваем с выставленными руками.
– Товмайор!!!
– А ну вон отсюда!!!
Багровея лицом, комбат вскакивает на ноги. Сдирает с двери печать, трясущимися руками справляется с замком, врывается вовнутрь, захлопнув изо всей силы дверь. Мы, делать нечего, беремся за «машку». Начинаем растирать мастичные сопли по полу.
– Дежурный по роте, на выход!!!
А это уже Мандрико несется по «взлетке», будто сдает норматив. Тормозит перед нами.
– Что случилось?!
– Не знаем.
– Вот, мастичим тут…
Через минуту он выскакивает из кабинета комбата и кричит:
– Старшина!!! Боженко, псамое!!!
Из каптерки, без ремня, появляется заспанный старшина.
Утомился бедолага, аж на занятия не пошел! Мандрике не до этого:
– Старшина… Мастику, псамое…
– Я, товарищ лейтенант!
– Я, я! Головка от патефона! Мастику больше не применять! Понял, псамое?
– А…
– Без «А»! Комбат приказал.
Николай Ульянов (слева) – наш замполит, ныне пенсионер.
Справа, соответственно, комбат Виктор Тимченко, сейчас командует украинским ДОСААФом
Вот так. Одной проблемой меньше. Теперь главный вопрос остается решить. Запустить «шаттл». Но! Надо его сначала «заправить». После обеда, ближе к сдаче наряда, все свои силы бросаем в сортир. «Шаттл» – это ящик, похожий на небольшую карету. Только вместо лошадей в нее запрягают дневальных. Оглоблей нет, вместо них ручки, как у строительных носилок. Они прибиты к ящику на уровне «чуть выше колена». Сейчас мы занимаемся «заправкой». То есть вытряхиваем в «шаттл» из урн клочки газет, недвусмысленно испачканных чем-то коричневым. Надеюсь, происхождение такого колера объяснять не надо. И вот «шаттл» полон. Мы с Климом хватаемся за его ручки, отрываем от бетонного сортирного пола и волочем через все училище на кочегарку. Там у нас мусорка. Просто взять и вывалить содержимое на землю нельзя. Здесь есть своя хитрость. Упаси боже подойти с подветренной стороны. Как дунет! И полетят все эти бумажки говняные прямо в лицо. Мы опытные, справляемся четко.
Да, и еще. Почему именно «шаттл», откуда у мусорного ящика такое гордое имя? Все гениальное просто. Однажды… Вернее, ровно год назад в США случилось несчастье. Разрушился их космический челнок. И надо ж такому произойти – в тот же день и в КВАПУ произошла катастрофа. Наши дневальные следовали по маршруту казарма – мусорка. Вместе с ящиком. Как раз пролетали над училищным плацем. И тут ящик возьми да и развались. Экипаж остался цел. Но измазанные бумажки беспощадный ветер развеял по всему КВАПУ. Это не осталось незамеченным для Центра управления полетами (штаб). Наша несчастная рота была поднята по тревоге. И вот тут экипаж едва не пожалел, что не разбился. До полуночи все мы вылавливали эти «письма счастья» по территории. Несчастная история с «шаттлом» продолжилась. Внештатный батальонный сварщик Коля Волк (Волков) обязался сварить нам новый. Ну вы поняли, из железа. И ему это поручили. Варил Коля самозабвенно. Прямо в туалете. Его бы, скотину, первого надо было запрячь в этот ящик. Железо тяжелее дерева, надеюсь, это объяснять никому не надо. Особенно когда ты сам это железо несешь. Но в судьбу курсантов вмешалось само провидение. Первый день жизни нового «шаттла» близился к завершению. Его, как водится, забросали мусором и бумажками. Подняли на руки и давай выносить. О-па! А он не проходит. Не пролезает в дверной проем. Коля Волк (в рот ему тапки) ошибся в расчетах. Пришлось ему на скорую руку создавать классический экземпляр из фанеры.
Видео– и фотодокументов о разрушении мусорного «шаттла» над КВАПУ не сохранилось. Предлагаю секретные кадры нашего батальонного КВНа, заседание которого проводилось тайно, только для служебного пользования, потому как только сами себе и показывали.
Макет «шаттла» несу я (в авангарде) и Саня Загородний (в замыкании)
Новые дневальные, принимающие у нас наряд, первым делом заглядывают в туалет:
– «Шаттл» вынесли?
– Ребята! А как же, вы имеете дело с профессионалами!
Внимание! Это первая фраза, адресованная нашим сменщикам. Что сказано и каким тоном, это важно. Тут, как с патрулем, встретившим тебя в подворотне, любая мелочь имеет вес. Произносить первую фразу следует широко улыбаясь, доброжелательно, нежно, как на свидании с любимой девушкой. Главное – не переборщить, не сфальшивить, а то ведь в сушилке набросано, в Ленкомнате не подметено, как начнут проверять! И… У меня получается, действует.
– Ну все, нормально вроде, ребята… Наряд принят! Пойдем докладывать дежурным.
Пронесло… Видать, к моим профессиям дворника и посудомоя успешно прибавляются мусорщик и психолог. Я уже понимаю, с кем и как в армии надо говорить. И как мусор выкидывать.
– Строиться, товарищи курсанты!
– Строиться!!!
Нас равняют в большое каре. Батальон в полном составе. В центре, на «лобном месте» – Омеля, мой земляк из Монино. Он же курсант Омельченко Вова. Николай Иванович Ульянов, замполит, прохаживается перед строем, руки за спину. Чувствуется, что произошла трагедия. И Омеля имеет к ней самое непосредственное отношение.
– То, что произошло сегодня, выходит за все рамки! Это не просто проступок! Это предательство!
Да что ж такое произошло?! Барабанной дроби с виселицей не хватает! Последний раз нас вот так строили на первом курсе. Вывели вот так же одного курсанта из нашего батальона. Он поступил из армии, приехал из Афганистана. Планочка наградная у него на х/б висела, медали «За отвагу». На курсантских собраниях он, бывало, рассказывал о личном участии в разных боевых операциях. Правда, сильно краснел при этом. Выяснилось. Служил этот товарищ не под Кандагаром, а в Белоруссии.
А прошлое свое он придумал. Помню треск громкий, который мы все слышали, когда замполит погоны с него сдирал. А что теперь-то? Неужели Омеля на очереди? А замполит продолжает:
– И это в то время, когда все мы должны сплотиться вокруг нашей истории! Вокруг истории Коммунистической партии Советского Союза! Этот курсант!
Омеля скорбно молчит, свесив свою голову низко на грудь.
По идее, он должен стоять перед нами в белоснежных кальсонах. Так предателей в годы войны расстреливали. Да какой, к черту, предатель? Ну кого Омеля вот в таких масштабах мог предать? Замполит тем временем распалялся:
– Этот курсант предал наше героическое прошлое! Наше общее, дорогое нам прошлое!!!
Мне кажется, Омеля сейчас упадет в обморок. А бойцы расстрельной команды подхватят его под руки и поволокут к стенке. Замполит, теряя арсенал выражений, заглядывает Омеле прямо в лицо. Не переставая кричать:
– А??! А???!!
Быстрее б развязка. Я уже сам начинаю чувствовать себя виноватым. Может, я следующий. Может, все это просто прелюдия перед настоящим актом. Жестким, лошадиным, нетрадиционным.
– Сегодня этот курсант! На семинаре по истории КПСС! Забыл! Когда! Была свершена! Великая! Октябрьская! Социалистическая революция!!! И по его мнению! Она произошла! Вы только вслушайтесь! В восемнадцатом году!!!
Ооо… Вот это залет, забыть, когда произошла революция.
Перепутать семнадцатый с восемнадцатым. Так запросто и отчислить могут. Мы же партийный спецназ. Эх… На плац, ритуально грохая сапогами, вышагнул караул. Старшина из Омелинской роты, Вантуз, ну, в смысле, Самчук, и двое курсантов с «АКМ» за спиной. Неужели расстреляют?