– Пять суток ареста!!!
– Есть пять суток…
– Не слышу!!!
– Есть пять суток ареста!!!!
– Уведите!
Эх, Омеля, Омеля… Забыл, что ли, где учишься? Инкубатор партии. Многолюдные еще недавно комсомольские собрания быстро пустеют. Зато все больше и больше народу на собраниях членов КПСС. Партячейки создаются во взводах (там, где уже имеется более трех коммунистов), в ротах. На батальонных собраниях уже народу как на выступлениях товарища Ленина перед Финским вокзалом накануне взятия Зимнего. А к выпуску, говорят, вообще все станут коммунистами (даже я?!). Комсомольцами выпустят двоечников и предателей Родины. Ну и Омелю, наверное. За то, что год свершения революции позабыл. Пусть ты не знаешь основы строительной механики авиационных конструкций, пусть тебе неведомы тонкости науки под названием наземные средства связи и радиотехническое обеспечение… Даже не бежишь ты километр за четыре минуты и не подтягиваешься восемь раз, пусть. Но дату революции забыть? Какую дату – год! Такого залета в нашем военно-политическом училище еще не было.
Холода как-то весьма заметно стали крепчать. В быту прибавилось важных мелочей. Вот, допустим, пора на обед. Выгоняют нас на построение. На плац. И тянется, тянется из тепла на мороз батальон. Добросовестные уже выскочили и трясутся в «бычьей стойке» на ледяном ветру. Они стоят, втянув головы в плечи, сжимая до хруста свои кулаки. Ждут опаздывающих разгильдяев и господ сержантов. Я не тот и не другой. По команде выбегаю из роты, но на лестничной клетке, прям перед выходом, торможу и прижимаюсь к стене. Плывущие мимо в курсантской реке офицеры обязательно обращают внимание:
– Чего стоим, Сладков?!
– Жду, товкапитан!
Обычно этот термин – «жду» – срабатывает. Что ждет этот курсант – неизвестно. Но ведь ждет же, значит, нужно, пускай ждет. Вот только на Кота, капитана Мезенцева, эта уловка не действует. Кот останавливается и сразу спрашивает:
– Чего ждем, Сладков? А ну, вперед на улицу!
Остается ладонью снизу вверх, к виску (воинское приветствие), и лететь на плац. Но. Чтоб не особо мерзнуть вместе со всеми в строю, у меня есть еще один фокус-покус. Глобальный, так сказать. Просто-напросто берешь и косишь под обмороженного. Как? Элементарно. Идешь себе в санчасть и прикидываешься, мол, на полевом выходе пальцы побелели, еле оттер. Если деза прокатывает, ты счастливчик. Тебе выдают справочку, предписывающую ножки держать в тепле. Хотя бы неделю. С этой справочкой идешь к старшине. И выдает тебе Пытровыч валенки. И ты убиваешь одновременно двух зайцев. Во-первых, в этой чудо-обуви реально тепло. Ну а во‑вторых, ты существуешь вне строя. Неделю, но и это срок. Не надо весь батальон или роту на плацу ждать. Они стоят, а ты шаркаешь самостоятельно куда-нибудь в столовую или в учебный корпус, прихрамывая на всякий случай. И никто тебя не трогает. Издалека видно, что обмороженный. Как-то я в этих валенках загремел на губу. По мелочи, за попытку невыполнения приказа ротного («Я тебе говорю, поправь в расположении стулья!»). А тут зимняя сессия, первый зачет на носу. По военной педагогике и психологии. Принимал этот зачет подполковник Хвостов. У этого офицера я подметил две особенности. Во-первых, он вечно с иголочки. Весь выглажен, выбрит, стрелки на брюках – обрезаться можно. И на столе у него все разложено параллельно и перпендикулярно. А вот вторая особенность… От него постоянно пахнет спиртным. Так вот, в тот раз господин подполковник, вероятно, подзаправиться не успел. Поэтому настроение у него было ниже ватерлинии. И тут я. Захожу в первой пятерке. В валенках и без ремня, арестованным не положено, чтоб не повесился.
– Что за вид у вас, товарищ курсант?!
Ну как я ему объясню? Что я обмороженный губарь?
Развожу руками. Хвостов звереет. То ли от похмелья, то ли от моего разгильдяйского вида.
– Вон отсюда!!! Чучело!!! На зачет приперся!!! В таком виде!!!
На крики в аудиторию заглядывает мой выводной.
Курсант третьего курса. Шинель, шапка, штык-нож, подсумок с магазинами, за спиной автомат.
– А он арестованный, товарищ подполковник. Я его с гауптвахты привел.
Хвостов смотрит на меня по инерции строго. Потом печально. Видать, сам тянул эту лямку не раз.
– Где ваша зачетка? Три балла. Хватит?
– Так точно!
– Ступай, Кюхельбекер.
Кюхельбекер – это декабрист такой, его в XIX веке сюда сослали прямо из Питера, с Сенатской площади. Но я о валенках. Последнее время справок об обморожении мне не дают. Переборщил. Слишком часто стал обращаться.
Чтоб сохранять в своем тщедушном курсантском теле тепло, есть еще одна хитрость. Нельзя давать себя вымораживать. Надо периодически подзаряжаться теплом. Как? Описываю процесс. Берешь и не идешь на САМПО. Оставшись в роте, удаляешься в сушилку. Самое теплое помещение в роте. Там запрыгиваешь за огромный, идущий к потолку жестяной щит. А за щитом – раскаленные батареи одна к одной, а сверху куча матрасов. Ну точно как у дедушки в деревне, на печке. Жесть прикрывает тебя от лишних взоров. Лежи не тужи. И вот сейчас я как раз увлечен этой процедурой. Не пошел на САМПО. Нежусь на теплых матрасах. Нежусь. Нежусь… Засыпаю. Храплю.
– Бам! Бам! Бам!!!
С неимоверным грохотом кто-то бьет по жестяному щиту! Неистово. И орет:
– Эй, что там за мудак!!! А ну вылазь!!!
Высовываюсь. Там, внизу, Лисовец. Ротный. С алюминиевой лыжной палкой в руках. Капкан. Западня. Но меня, собственно, «врешь, не возьмешь». Кидаю себя, как в атаку. Резко перемахиваю через полуметровую кромку листа, лечу вниз (два с половиной метра), приземляюсь на ноги. Подаю корпусом вправо, показываю, что буду прорываться именно в том направлении. Палка моментально уходит вправо и бесполезно гремит по железной арматуре вешалок для сапог. Сам я бросаюсь влево и ускользаю. Вернее, вылетаю из сушилки, как пробка из бутылки шампанского на Новый год. Ротный сзади шипит:
– Сссуукка…
Новый день. Новый холод. Опять никакого желания идти на САМПО. Лисовца в роте нет. И это подкупает. Ухожу в сушилку, пристраиваюсь за жестяным листом. Нега, сон…
– Бум! Бум!! Бум!!!
Господи, да что ж такое. Прятаться бесполезно.
– Сладков! А ну слазь!!!
Вчера был «что за мудак», а теперь сразу «Сладков».
Видать, для Лисовца это слова-синонимы. Аккуратно выглядываю из матрасного окопа. Никаких сюрпризов. Опять он. И, надо же, опять с лыжной палкой. Он приторно-вежлив.
– Слезай… Слезай…
Решаю копыта не рвать. Иду на переговоры:
– А вы не будете меня бить, товарищ капитан?
Ротный мотает головой из стороны в сторону. Но глаза хитрые. Неа…
Гарантий требовать бесполезно. Со вздохом переваливаюсь через лист, висну на руках и аккуратно опускаюсь вниз.
– Ай! Ай!!!
Еще не достигнув пола, получаю два хлестких удара палкой по заднему месту. Попал, черт. Приседаю на корточки, вьюсь юлой, резко выпрыгиваю в сторону двери (в легкой атлетике этот фортель называют «лягушкой»), выбегаю. Сзади слышу довольное:
– Оттак!
Больно. Зато никаких нарядов. Но… По-прежнему холодно. Только в районе задницы горячо!
У нас новая рота, новый ротный. Была сорок пятая учебная группа, потом пятьдесят пятая. Теперь рота восьмая. И группа восемьдесят пятая. Гуд-бай, Лисовец! Наш очередной командир – капитан Кулаков, Алексей Борисович. Прибыл из Германии. И тут же получил среди нас кличку Триплекс. Вообще-то триплекс – это крепкое стекло, которое применяют в боевой технике. Но Кулакова мы так прозвали из-за очков с линзами-хамелеонами, которые он не снимает. Полезная для нас, курсантов, штука, между прочим. Заходит наш командир, скажем, в роту с мороза и полминуты не видит ни хрена. Очень удобно. Есть время среагировать. Появился он, допустим, после отбоя, когда ты в кальсонах шаришься у бытовки. Дневальный: «Смирррна!» А ты – оба, маневр и скрылся! Пока там его стеклышки отпотеют. Я вот в детстве читал про пиратов. Так они перед тем, как пойти на абордаж чужого судна, повязкой закрывают себе один глаз. Зачем? Чтоб ворваться в трюм, скинуть повязку и не привыкать после дневного света к темноте – один глаз-то уже привык. Может, и ротному нашему так же? Еще одни очки носить в теплом кармане?
Братский первый взвод нашей роты. Сверху, в фуражке и очках, командир роты Алексей Борисович Кулаков
Впрочем, между собой мы чаще называем ротного – Кулаков или Борисыч. Триплексом – редко, когда на него злимся. Ротный красив, высок, поджар, спортивен, широкоплеч. Волосы черные. Скулы в меру узкие, нос с хищными ноздрями-крыльями, подбородок чуть массивнее положенного. В отношении с курсантами Кулаков всегда сдержан. Голос повышает редко. Матерится тоже редко. Всегда безадресно. Никогда никого не оскорбляет. Блин, и где ты был, Алексей Борисович, почти два года назад, когда нас бросили Штундеру в лапы?! В роте остается еще наш взводный Мандрико. Язык общий офицеры нашли быстро, теперь они не разлей вода! Последствия этого альянса не замедлили отразиться и на нас. Дрючить роту стали красиво, элегантно и регулярно. В два хлыста.
Отбой. Не заснуть. Голод берет за глотку. Он побеждает бессонницу и усталость. Я лежу молча и смотрю в потолок. А в каждом углу нашей необъятной казармы шкрябают ложками и крякают от удовольствия, чифанят, в смысле едят. По микрогруппам. Можно, конечно, просто так взять, подойти и попросить: «Мужики, дайте пожрать!» Но я так не делаю, не принято это у нас. Еда достается с трудом, с риском. Особенно если нет денег. Ты стараешься, финтишь, создаешь запасы, а к тебе подходит халявщик и просит «Дай!». Нет, есть, конечно, у нас категория, для которой проблема голода не существует. Каптерщики, любимчики, еженедельно посещающие город, местные ребятки, которым мамы с папами привозят гостинцы и кидают через забор. Опальным курсантам труднее, они в город не ходят, и денег у них чаще всего нет. Вот и мы с Климом в плане чифана плотно сидим на мели. Нет, мы не жалуемся и как можем шевелимся. Вот месяц назад я решил создать «Сальный трест». Я выслал всем, кого знаю, специальные письма. Всем, от своей первой учительницы Лидии Ивановны Хрипуновой до малознакомой девушки Ирочки из соседнего подъезда. С предложением выслать мне килограмм соленого сала. Через три недели идея стала приносить доход. Сало пошло. Сначала им объедались после отбоя. Порой без хлеба, просто с чаем без сахара. Надоело. И когда я припер очередную посылку с «жирным золотом», Клим не выдержал: