Уже давно выделяются в строю штатные чмошники. Курсанты, так сказать, второй категории. Их чаще посылают на хозработы. Не ставят в патруль и в наряды по штабу или на КПП.
Моя опрятность быстро перерастает в любовь к мундиру. А потом, как это случается, любовь мутирует и превращается в манию. Есть пиромания, психически нездоровая любовь к поджогам. Есть клептомания – тяга к воровству. Мания величия (пожалуйста – сержанты наши). Есть даже мания вины (пол-КВАПУ страдает). А как назвать непреодолимое, болезненное влечение к нарушению формы одежды? Лично я все время стремлюсь ее модернизовать. И парадку, и п/ш, и х/б. Взять парадно-выходной или, как говорят в пехоте, «танцевальный» мундир. В КВАПУ на этот счет своя мода. Брюки «об землю» обязательно должны быть расширены к низу. Клеш – знаете такую вариацию? Или «клефаны», как у нас говорят. Из тех «дудочек», что нам выдают, клеш, естественно, не получается. Некоторые пытаются переделать, вшивают клинья – вставки из такого же материала, но это все не то. «Дудочки» следует надевать «в сапоги». Для парадов и нарядов. А вот «клефаны» надо шить. В специальном офицерском ателье. И хранить лучше их не в каптерке на стеллажах, как это положено, а в чемодане. Чтоб во время какой-нибудь пошлой проверки не «спалить». Найдут – пустят на тряпки.
Китель. Тот самый элемент мундира, который выпускники гражданских вузов называют пиджаком (отсюда их обидное прозвище). Китель следует ушивать в области талии. Шеврон, лычки, обозначающие курс (у нас таких пока две), принято сажать на клей ПВА. То есть не пришивать к рукаву, а приклеивать. Но сперва лычки делают твердыми, чтоб они ни при каких обстоятельствах не гнулись, то есть не мялись. Для этого создают многослойную подкладку. Как? Просто. Надо выложить на гладильный стол материю. Далее – целлофан и сверху шеврон, или лычки, как вам угодно. Сверху тряпочка, проглаживаете эту слойку раскаленным утюгом, обрезаете лишнее по контуру – и готово!
Погоны. Они тоже должны быть твердыми. Но тактика здесь другая. Их пришивают как обычно. Затем (внимание!) вы должны определиться с модой. В соседнем Челябинске, в штурманском училище ЧВАКУШ, носят «крыльями». Погоны чуть выгибают, они получаются как маленькие трамплины. Чтоб добиться такой формы, в каждый просвет суют вставки – узкие металлические полоски. Обычно для этого используют отрезки круглой пружины из-под фуражки. Все, вот «крылья». Я так ношу. Но в КВАПУ другая мода. Погоны-трубы. Это просто. Берешь плексиглас. Вырезаешь кусочек в размер погона. Нагреваешь на огне. Выгибаешь. Получается словно половинка разрезанной вдоль трубы. И суешь эту вставку под погон. Готово. И еще. Просветы желтой материи у нас покрывают ПВА. Клей этот сам по себе похож на сметану. Когда он засыхает, становится мутно-белым. Но берется тряпочка, смачивается одеколоном, натирается, и просвет блестит, будто покрыт лаком. И тут внимание! Лучше с такими погонами под дождь не соваться. Опять побелеют. Но высохнут и вновь станут лаковыми.
Типично нестандартный парадно-выходной мундир. На том, что слева. Если бы я через пару лет увидел такого солдата, пусть даже не подчинённого, меня бы хватил кондратий
Фуражка. Берешь новую. Крутишь в руках. Иронично рассматриваешь. Потом вынимаешь пружину. Выдергиваешь из подкладки всю вату. Вставляешь в тулью ложку или кусок деревянной линейки. Пружину обратно. Отпарываешь козырек. И пришиваешь вновь. Так, чтоб он стал вдвое меньше. Все. Фура становится будто шитая в ателье.
Нет. Все-таки определенно это не модернизация, а психическое расстройство. Сумасшествие.
«Уважаемые пассажиры! Следующая станция «летняя сессия»!»
«Будьте внимательны! Прибываем! Сессия! Осторожно, сессия!»
Опять зубрежка, опять предэкзаменационный мандраж. На САМПО аншлаг. Даже каптерщики появляться стали. Все волнуются, а вот старшина Пытровыч спокоен как танк. И сержанты. Им пугаться нечего. Система выстроена. Перед каждой сессией командиры курсантских рот, взводов наводят с преподавателями мосты. Подбивают ожидаемые баллы, договариваются, на какую оценку тот или иной курсант может рассчитывать. По тому или иному предмету. Зачем? Социалистическое соревнование. За низкий балл во взводе, в роте с офицеров три шкуры сдерут. Вот и начинается торг. Вы нам «пятерок» побольше, а мы вам стенды на кафедре сделаем да и полы лаком покроем. Кто в таких случаях может рассчитывать на преференции? Боже мой, да тут все просто. Первое: младшие командиры. Они своей собачьей преданностью заслуживают самых высоких оценок. Каждому «четверочка» обеспечена. Минимум. Даже если сержант в слове «мир» три ошибки делает. А услышав словосочетание «наземные средства связи и радиотехническое обеспечение», смотрит на тебя, как Байрон на новые ворота. Второе: офицеры лоббируют позиции потенциальных краснодипломников и медалистов. Их наличие во взводе или в роте, опять же, показатель хорошей работы командиров. Тут напряг. Такие ребята дефицит. Представьте себе, как тяжело всегда отвечать на «пять». Даже самому крутому ньютону. Вот наших яйцеголовых и поддерживают. Идет, например, курсант на «отлично». Так ему уже «четверочки» маловато. «Пятеру» подавай. Но связь тут бывает и двусторонняя. «Пять» тебе поставили? Так ты ответь хорошим поведением. Сообразительностью, разговорчивостью, если тебя в канцелярии о том о сем спросят… Но это не всегда, не всегда. В этом планировании дело доходит до того, что офицеры выставляют в свои ведомости предварительные оценки. Этому «три», этому «четыре», а вот тому «пять». И до экзаменов согласовывают оценки с преподавателями.
Я результат такого сговора давеча испытал на себе. Представьте, экзамен по философии. Наука наук. Валерунчик, полковник Рубочкин Валерий Александрович, мой родной дядя, как раз женат на философии. Нет, супруга-то у него есть, но все свободное время он отводит философии: Кантам, Аристотелям и Демокритам. До обеда преподает философию военным летчикам в монинской Военно-воздушной академии, а после обеда запирается у себя в комнате и пишет диссертацию. Сколько лекций я от него в детстве выслушал! На рыбалке, в походе за грибами да и просто на нашей кухне. Кажется, что некоторые темы я могу и сам уже преподавать. Впрочем… Отвлеклись. Экзамен. Захожу в аудиторию. За столом начальник кафедры полковник Понамарев. Большой грузный мужчина с пористым носом.
– Товполковник…
– Берите билет.
– Билет номер один.
Разворачиваю. Эээ… Так. Основной вопрос философии. Фигня.
Валерунчик сто раз мне рассказывал. Ученые, мол, вечно спорят, что первично – материя или сознание, познаваем ли мир. Материализм, идеализм… Ясно, дальше… Закон отрицания отрицаний. Блин, ну что тут тяжелого. Заберу сейчас свою «пятерку» и айда.
– Разрешите без подготовки!
– Приступайте.
Преподаватель ко мне откровенно безразличен. Голос его скрипуч. Он смотрит в окно. Я тараторю без остановки.
– Так, стоп. Достаточно. Переходите ко второму вопросу.
Блин, вот это да… Я и трети раскрыть не успел. Ладно. Видать, впечатлил я. Тараторю снова.
– Стоп. Не буду вас мучить. «Тройки» достаточно?
Я останавливаюсь. Пять секунд, десять… Все понятно, я в пролете. Обидно. Я понимаю, что рот свой мне лучше не раскрывать. Понимаю, но выдавливаю:
– Товарищ полковник, я знаю…
Понамарев кривит губы, глядит на меня, как на комара, перед тем как прихлопнуть. Чуть повышает голос:
– Вам что, доказать ваш «троечный» уровень?!
– Никак нет. Разрешите идти…
– Свободен.
Это было вчера. Завтра экзамен по литературе. А сегодня я наношу контрудар. В подельники беру, естественно, Клима. Итак, ночь, отбой. Самое время. Посвистывая, мы идем к канцелярии. На тумбочке Хак.
– Глянь там, Марсыч, чтоб никакая сержантская сволочь сюда не дернулась!
– Вы че?
– Ротного грабить будем.
– Давайте…
Марат Марсович Хакимов, как и следует достойному мэну, без лишних вопросов входит в процесс. В качестве дозорного. А мы с Климом в две секунды отжимаем дверь кабинета острием лыжной палки. Черт, где эта ведомость?.. Шкаф… Стол… Пусто. Неужели в сейфе? Э, да он открыт… Непростительная, Алексей Борисович, халатность. Так, смотрим… Литература… Что там судьба (ротный) готовит? Курсант Клименок – «хорошо». Курсант Сладков – «отлично». Шучу, конечно, шучу. «Тройбан». Хорошо же вы мои мозги оцениваете, товарищ Триплекс. Ничего, мы сейчас оплошность вашу поправим. Курсант Сладков… Стираю «тройку» и ставлю себе пять баллов. Эх, жаль, «с плюсом» нельзя. Вот завтра и посмотрим, как подействует. Хотелось бы всем сержантам еще по «паре» нарисовать, да сгорим на этом. Жаль.
Если вы думаете, что мы одни такие, идущие к «пятеркам» в обход знаний, ошибаетесь. Вон, пятьдесят вторая группа. Да это банда! Сержанты Анисимов и Онищенко – настоящие главари. Зато все курсанты у них отличники и хорошисты. Поголовно. Процесс подготовки к сессии в пятьдесят второй группе называется «делать вещщщи». Что это, спросите вы? Ооо! Это песня. Весь батальон зубрит, а пятьдесят вторая группа балдеет. И лишь в последний день они начинают шуршать. Строчат шпаргалки. И применяют их по специальной схеме. Допустим, назавтра зачет. Заходит первый курсант. Сзади в коридоре, прильнув к замочной скважине, подслушивают.
– Товарполковн…
– Берите билет!
Курсант берет конверт. Открывает. И нарочито громко докладывает:
– Билет номер двадцать пять!
Оба! В коридоре информацию моментально обрабатывают.
Следующий курсант заходит уже с нужной шпорой «на кармане». На билет за номером «двадцать пять». Передает первому. Сам так же громко докладывает. И пошло-поехало. Все было чудесно, пока Паша Ловгач не влетел. Как? А я расскажу. Вытянул билет. Ему перекинули шпору. Паше бы посидеть, поморщить репу для виду. А еще лучше – переписать всю информацию со шпоры на обычный листок. Но он сразу рванул в бой. Вышел и стал бодро докладывать прям по писаному.
Преподаватель напрягся. Ловгач никогда не был отличником. И среди хорошистов тоже не значился. И вдруг на тебе, такие прекрасные знания!