– Я тут ознакомился… Эээ… Вас характеризуют как ярого нарушителя.
Ну вот. Сейчас будут увольнять.
– А я считаю, такие, как вы, Сладков, неформальные лидеры, могли бы отлично выполнять обязанности младших командиров. Это и самодисциплина, и вообще… Вот скажите, Сладков, пробовали вас назначать старшим на какие-то ответственные участки?
Мысли вьются в голове. Вот так оборот. Старшим… Так, глядишь, в сержанты пожалуют. Задрочу Колпака с Ершовым. Про Калиничева и говорить нечего. Да, старшим, старшим…
– Товарищ курсант!
– Прошу извинить, товарищ полковник, задумался! Я… Эээ… Я два раза в неделю назначаюсь старшим, с еще одним курсантом, на очень важный участок работы, в сектор «Б».
Проверяющий с улыбкой поощрительно кивает головой. Остальные офицеры моментально меняются в лице, только Маженов опять прыскает, он афганец, боевой офицер, ему можно. А пехота вдруг понимает, здесь что-то не так. Он аккуратно уточняет:
– А что такое… сектор «Б»?
Комбат угрюмо поясняет:
– Сектор «Б» – это за столовой, хоздвор. Парашу они там в корыто грузят. Потом везут на свинарник…
Пехотный полковник оглядывает меня с живым удивлением. Потом сдавленным голосом произносит:
– Видать, ты знатная гнида, Сладков. Жаль, выгнать из училища я тебя не могу. А то поехал бы сейчас куда-нибудь в Чебаркуль!
Ну и на том спасибо.
Вообще, я был чересчур подвижный курсант. Ну какому командиру я бы подошел?.. Да никакому!
Распустили нас из Ленинской комнаты. Офицеры ушли. И тут старшина выглянул из своей каптерки:
– Сладков!!! Клименок!!!
– Я!
– Мы!!!
– Лопаты совковые идите получать, «мы»! На «Севастополь» бегом!!!
«Севастополь» – это и есть сектор «Б». Там ведь костей много. Целая куча. Как черепов на картине Василь Василича Верещагина «Апофеоз войны». И чаек, кстати, полно. Откуда они взялись на Урале? Да кто ж знает. Зима, холодно, чайки слетаются на корыто с парашей. Там тепло и жратва есть. Одним словом – Севастополь!
– Наши когда играют?
– Завтра.
– Будем смотреть или нет?
– Да будем, наверное…
Чемпионат мира по футболу в самом разгаре. Просмотров первых двух матчей добивались у старшины со скандалом. Пытровыч уперся, и все. Интересно, а чтоб он смотрел с удовольствием? Какую трансляцию? С посевной? Как брюкву сажают? Ему сельская тема родней всего. А тут, конечно, футбол. Терра инкогнито. Марадона? Это с какого ж он батальона? Платини… Кто? Как?! Мишель? Наш выпускник, нет?.. Так, наверное, Пытровыч размышляет, когда мы обсуждаем ход чемпионата.
Завтра двадцать второе июня. Сборная СССР уже успела вздуть наших венгерских братьев 6:0, с французами сыграть раз на раз и обуть Канаду два-ноль. Теперь – одна восьмая финала. Фигня – Бельгия. Расправимся, и уже в четвертьфинале.
К сожалению, кроме как по телевизору, чемпионат смотреть невозможно. А телевизор у нас в роте – кусочек мебели, не более того. Да, по воскресеньям включают. «Служу Советскому Союзу», «Утренняя почта». Фильмы всякие. И программу «Время» смотрим каждый вечер.
– Рота!!! Рассаживаться на просмотр программы «Время»!!!
И вот гремит рота стульями. Рассаживается. Кто подшивается, кто газеты читает. А что их читать? Они такие же пустые, как само «Время». Сначала я заставлял себя вглядываться в репортажи. Пшеница под комбайном. Ледокол во льдах. Коровки в коровниках. Сталевар длинной палкой в раскаленную лаву тычет. А потом стал замечать. День-два прошло, и снова пшеница, комбайн. Потом ледокол во льдах. Коровники, сталевар, комбайн, потом опять ледокол. Все по кругу шуруют.
– Рота, рассаживаться на просмотр…
И опять все уныло со стульями к экрану стекаются. Помню, купили папа с мамой в рассрочку «Маяк». Радиоприемник такой. Во! Это часть моей жизни! Столько нового я из него узнал. А уж папа его как любит! Придет со службы, переоденется и на стадион – футбольчик, бассейн. Потом домой, ужин, и… Потирая руки азартно, папа вертит «Маяк»: «Что там у нас вражеские голоса сегодня сообщат?!!» Мама, бывало, на дежурстве, а мы с батей ложимся на наш огромный диван и давай «Радио Свобода» настраивать. Папа говорит, там новостей о Советском Союзе побольше, чем в телевизоре. Там Высоцкого крутят, там Пепл, там Севы Новгородцевы всякие и вообще.
А тут, в КВАПУ, или политинформация по утрам, свой же курсант читает, который, как и мы, сам ни хрена не знает. Или вот программа «Время» по вечерам. «Коровник-сталевар-ледокол». А я за годы уже наловчился, время не трачу зря. Как это? Очень просто. Ставишь стульчик куда-нибудь к кроватке или к столбу. Устраиваешь тело поудобнее. И – «масса»! Кемарнул полчасика и дальше своими делами занимаешься.
Обычно штатных телевизоров в ротах нет. Их покупают сами курсанты, в складчину. Пришла получка – сдали по трешке и айда в город, в ЦУМ. Да и то сразу не купишь. Договариваться надо, ждать. А вот ближе к выпуску курсанты начинают обсуждать, куда потом девать эту электронику. Вариантов масса. Правда, ни разу никто не говорит: «Давайте нашим братьям оставим, тем, что придут после нас!» Нет. Кукиш им. В основном обсуждаются варианты вандальные. Лично я смотрю на телек и представляю, как налью в него воды из чайника и включу в сеть. Хлоп, и нет его. Во многих выпускных курсах на этот счет имеется ритуал. Собирают в кучу все удлинители. Соединяют, вилку в розетку, телевизор включают, звук на полную и за борт его, то есть из окна. Орет он, орет, а потом бац, и куча лампочек, диодов… Хер «минусам», а не телек. Таковы традиции.
Наш «волшебный ящик» разбивать пока рановато. День прожили. Поверка прошла, и вот он, волшебный час. Футбол. И заголубел экран в казарменной мгле.
– А ну выключайте телевизор!
Вот сейчас Россия – Бельгия, и мы не заметили, как из каптерки, скрипнув дверью, появился Пытровыч. Вот же… И слов-то не подберешь к человеку, который смеет запрещать нам смотреть футбол. Он же ничего не понимает.
– Петрович! Одна восьмая финала!
– Не положено!
– Наши играют!!!
– Да хоть ваши, хоть наши!!! Нельзя.
Вот гад, он просто на нервах играет, издевается. Власть свою проверяет на прочность. Вызвать, что ли, того «минуса» – секача, который боролся с ним на соревнованиях аж целых две секунды? Несколько человек демонстративно встают и уходят. Петрович реагирует:
– Так! Стоп! Куда?!
– В седьмую роту, там старшина нормальный.
– А ну в койки!!!
Чемпионаты мира по футболу проходили редко. Один раз за все обучение в КВАПУ. Чаще мы развлекались настольными играми. Почти всегда на САМПО
Чувствую, что сейчас и футбол не посмотрим, и на завтра весь скандал перетянем. Пытровыч точно офицерам пожалуется. Да они сами небось с пивком и у телевизора. В голове созревает мысль:
– Слышь, Петрович, а если ротный разрешит, будем смотреть?
– А как ты у него спросишь?
Заглатывай, заглатывай крючок. «Как ты у него спросишь…»
– Посыльного пошлем!
– А кто посыльный… Власов!!!
– Он в наряде!
– Нет посыльного, все, отбой.
– Давай я сбегаю! Где живет, знаю, десять минут туда-сюда обернусь!
Пытровыч оглядывает собравшихся и вдруг соглашается:
– Давай!
Перелетаю забор и через пять минут звоню в квартиру Кулакова.
Приходит запоздалая совесть. Двенадцатый час, поздновато. Спит, наверное, а то и пиво разливает. Футбол все-таки. Дверь открывает сам ротный.
– Това…
Самолёт, на котором рисовали звёзды. Теперь тут учатся пограничники, выпускников КВАПУ на родную территорию не пускают. Здесь как бы КВАПУ и не было, не существовало…
Кулаков смотрит на меня как на привидение. Он вдруг белеет, осаживается на табуреточку. Хватает ртом воздух. Ему явно нехорошо. Левую руку прикладывает к груди. Испуганно глядит на меня. Осознаю абсурдность картины. Прибежал ночью Сладков. Значит, в роте уже никого нет в живых, ни посыльных, ни сержантов, никого нет. Раз этого решили послать. Как могу, успокаиваю, объясняю, словно маленькому ребенку:
– Нет-нет, ничего плохого… Футбол. Футбол хотим посмотреть. Старшина без вас не дает. Разрешите?
Ротный часто-часто кивает. Потом без слов мажет рукой: «Иди, иди!»
Напрасно бегал. Напрасно всех поднял на уши. Лучше б этот футбол не смотреть. Наши слили бельгийцам 3:4. Вылетели. Все напрасно. Вот скоты.
В своем взводе друзей у меня так и не появилось. Клим, конечно, не в счет. Михей – Андрюха Михеенков. Он круглый отличник и каратист. Сережа Скарюкин. Большой. Со всеми ровные отношения. А вообще-то… В армии, в казарме, обычный приятель, как на гражданке, – ближайший друг. Стоишь вместе в наряде, всегда поговоришь, пооткровенничаешь, если рядом не гнида законченная. Нам с Климом ближе микрогруппа из первого взвода. Шныра, он же Вова Спирин. Поджарый, молниеносный, как гюрза. Резкий в движениях и поступках. Жать на тормоз не станет, если что. Дима Шелухин, Димыч… Поступал после армии. Вернее, он на флоте служил. В морской авиации. В Быхове, в Белоруссии. Моря там нет, авиация есть. Дима рассказывал: «Пришел мой дембель. Напился я в стельку. Иду по дороге. Ночь. Фонари. На мне куртка красная – ветровка, «клефаны» моряцкие, а на голове бескозырка. Еле выписываю, мотает из стороны в сторону. А тут вдали показывается фигура. Примерно моей алкогольной кондиции. Офицер морской. Встречаемся. Я ему честь пытаюсь отдать, а он… Еле стоит и только руками разводит, мол, ну, матрос, ты даешь…» Если Димка рассказывает – заслушаешься. Басок мягкий, как у диктора. Улыбка обаятельная. Что попросит, как гипнотизер, – никогда не откажешь. Помню, стою на тумбочке, а в расположении дурачатся наши: Димка, Вован, Пашка, Тара и Никола. В наряд заступают. Шутят, смеются. Потом Димка хватает гитару и запевает: «На зеленом сукне ка-зи-но! Что Российской империей называлась вчера еще…» А тут Кулаков из канцелярии выполз – и палец к губам, мол, молчать, Сладков. Из расположения его не видать, а я же не стану орать, мол: «Ребята, шухер, Триплекс!!!»