- Вы не слуга, - произнес он утвердительно.
- Доктор, - признался Яков, - Лекарь Яков Ван Геделе. Племянник профессора Бидлоу.
- А, Быдлин… - одобрительно кивнул господин, не отрывая глаз от клубка, - Вы Ренешкин лекарь?
- Нет, - отвечал Яков, и тут же прибавил с надеждой, - Пока нет.
- Позовет – не отказывайтесь, - собеседник вскинул на Якова пронзительные зеленые глаза. Лицо его покрывали бархатистые пудреные морщины, словно ловчая сеть. Глаза в лучах морщин казались добрыми, но были на самом-то деле – лед, - Я смотритель оранжереи, виконт де Тремуй. Как устроитесь у графа – забегайте ко мне в оранжерею, я сорву для вас персик.
Смотритель гардеробной вернулся – со сложенными чулками, которые он вынес на руках, как мать младенца.
- Это его предпоследние, имейте в виду, - предупредил он сурово.
- Премного благодарен.
Яков отдал ему пряжу, цапнул чулки и быстрым шагом направился обратно. Ему было до чертиков интересно – что успели за это время драгоценный пациент и его беременная красавица.
От двери слышались голоса – и оба мужские.
- Я оставил тебя, чтобы ты грел мое место, братишка, и ты нагрел его – превосходно. Даже с избытком – о, будущий наш счастливый папи…
Говоривший, судя по всему, очень старался не орать – и голос его, гулкий и звучный, гремел лишь вполсилы. Яков решил было, что речь идет о беременной обер-гофмейстрине, но потом внезапно догадался. Не только гофмейстрина не желала сегодня ехать с горки вниз…
- Я подменял вас, как умел, - послышался тихий, с отчетливой иронией, голос церемониймейстера, - Вы знали, каков я. И вы могли бы просить об услуге кого-нибудь другого.
- Кого же? – с веселым гневом вопросил собеседник.
- Хотя бы Казика, превосходный мой господин ландрат…
«Я же не должен стоять так с чулками – до морковкиных заговинок» - подумал Яков и поскребся в дверь.
- Заходи, Коко, - милостиво разрешили ему.
Яков толкнул дверь и вошел.
- Чулки, ваше сиятельство, - предъявил он свою добычу, и поднял глаза от собственных протянутых рук – на высокого гостя. Вблизи превосходный ландрат оказался еще лучше – бледный от ярости, глаза его были серыми, ясными и злыми, как у большого зверя. Он отшатнулся от козетки так стремительно, что звякнула перевязь, и выпрямился, словно позируя для портрета – статный и гордый, с отброшенными будто шквальным порывом волосами, с развернутыми по-военному плечами и волевым подбородком, пересеченным – очень уместно! – настоящим! – шрамом с настоящей же дуэли. (Яков сразу же вспомнил веселенький дядюшкин рассказ…)
- Прощай же, Mulier amicta sole, - простился с братишкой ландрат, делая вид, что совсем никакого лекаря с чулками в комнате нет и в помине, и стремительно вышел.
- Тоже мне, звэр, - прошипел ему в спину церемониймейстер, с польским выговором.
- Чулки, ваше сиятельство, - смиренно повторил Яков.
- И чего ты ждешь? – пациент недоуменно поднял подведенные золотом брови, - Ты совсем дурачок, Коко? – он призывно качнул сахарно-белой ножкой, - Надевай же их, - и прибавил на всякий случай, - На меня, конечно же.
«Вот ведь кошкина отрыжка» - припомнил Яков меткое определение своего дорожного товарища – для церемониймейстера оно годилось в самый раз.
- Напомни-ка мне, как медик медику, что такое Mulieramictasole, - попросил Яков братца Петера. В карете возвращались они вдвоем, доктор Бидлоу соединил свое одиночество с одиночеством доктора Лестока – и оба почтенных доктора продолжили возлияния, то ли в трактире, то ли в гостеприимном доме цесаревны.
- Жена, одетая в солнце, - отвечал тут же Петер, - Это не медицинское, это из Иоанна Богослова.
- А, тогда понятно, почему я не знаю…
- Что говорил тебе обер-гофмаршал? - любопытствовал Петер, - Он к тебе приставал? Пытался подкатить?
- Нет, - отмахнулся Яков. «Чулки не считаются», - А он – может?
- Говорят, что может. Ты красивый, а он не разбирает – к кому… Та прекрасная дама, что боялась ехать с горки – тоже, говорят, от него брюхата.
«И не только» - вспомнил Яков, и спросил, тихо, чтобы не подслушал кучер:
- Как думаешь ты, Петичка, как уживаются у одной особы сразу столько галантов – и Корф, и Бюрены, и оба брата Левенвольда? Неужели не грызутся?
- Корф – баловство одно, так, на разочек, - пояснил Петер, - Супруги Бюрены – наемные конфиденты, креатуры, они скорее такая нанятая семья, чтобы скрашивать вдовье одиночество. У Бюренов трое детей, они с Анной и жили все вместе на Митаве – в одних покоях, как мухи в кулачке, и с тех пор не могут расстаться. Бюрен управлял имением Вюрцау, а теперь он – обер-камергер, заведует всем хозяйством в Лефортовском дворце, и ремонтом, и, главное, всеми закупками. Это ее семья, Яков. А ландрат – сосед по имению, приятель, советчик и старый друг. Прежде они были на равных, хоть сейчас ландрат и примчался – искать милостей, но больше не для себя самого, для своей маленькой бедной родины. Сам он стоит столь высоко, что лично для себя ничего и не просит. Ландрат несметно богат, и всевластный хозяин на собственных землях, притом – избранный хозяин. Это, Яшечка, друг – и ставит он себя с государыней как друг, а вовсе не ниже. Они с Бюренами обитают на разных этажах.
- А церемониймейстер?
- Младший, Рейнгольд? Этот Рейнгольд – вселенский женский заговор, великий дамский секрет, - завистливо вздохнул Петер, - Женщины отчего-то условились считать его неотразимым, и гоняются за ним, словно он переходящий приз. Кронпринцесса Шарлотта, матушка Екатерина, цесаревна Елисавет – государыне нашей лестно было, наверное, побывать в подобной компании, а заодно проверить, что там такого особенного. Так он остался тобою доволен?
- Быть может, - пожал плечами Яков, - Я не хотел бы служить столь надменному говнюку. Кривляка, трусишка, шпынял меня, словно слугу. А сам – испугался, как девчонка, собственной крови… Я привык к более достойному обращению, возможно, мой де Лион меня разбаловал.
- Так наймись в лекари к барону Корфу, он добряк, и жена его в тяжести. Дядюшка рад будет рекомендовать тебя, он все мечтает сбыть тебя с рук, как невесту-перестарка.
«Вовсе нет, - с обидой подумал Яков, - я ему дорог, это ты у нас – бесполезный бездельник». А вслух сказал:
- Ты сам говоришь, что Корфа скоро отставят. Не хочу играть в проигранную игру.
- А игра выигрышная – кто? Лифляндский ландрат? – тут же понял Петичка.
- Покойная матушка учила меня – всегда выбирай самое лучшее, - ответил Яков, - Ты угадал. Я попрошу дядюшку о рекомендации к ландрату – если место это свободно.
Вельможа, дипломат, миллионер, chevalier sans crainte et sans reproche, галант высокой особы. Живой его де Лион…Темный шрам от настоящей дуэли, пересекающий лик благородного льва – от подбородка до скулы, скорее украшение, чем отметина…Все бы хорошо, если бы не единственная встреча, давняя, почти сошедшая с памяти, как старая кожа с ожога – и с ним ли встреча, или с кем другим, но ведь со столь похожим…Город Ревель, тихая заводь, размеренная жизнь, привычные шпионские заботы и хлопоты – и вдруг явление того господина, словно царапнувшая по лицу оплеуха…
Может, и не запомнил бы Яков ту ревельскую встречу, если бы не совпала она с его единственным, но весьма обидным акушерским фиаско.
Три с половиною года назад, на самой заре их с де Лионом совместных путешествий – кисли они которую неделю в скучной эстляндской столице, правда, в лучшей городской гостинице. Де Лион ожидал прибытия некой персоны, инкогнито, персона в дороге задерживалась, господа скучали. Таращились в окна, считали проезжающие экипажи, Яков упражнялся в новом для себя шпионском умении – чтении по губам. Вскоре весь потолок в номере сделался в плевках реактивов – молодой Ван Геделе учился составлять эликсиры и яды. Напротив лучшей в городе гостиницы размещался и лучший в городе бардак, и два молодых бездельника скоро протоптали туда дорожку.
Из этого самого борделя – и прибежала рано утром растрепанная девица:
- Доктор, пойдемте скорее! Марта рожает…
- Иди, Яси, - разрешил де Лион, не отрываясь от сложного трехколодного пасьянса, которому посвятил он всю ночь, - Хоть какое-то событие…
Яков собрал саквояж, накинул плащ. В саквояже прятался предмет его гордости – акушерские щипцы, собранные по чертежу, якобы краденому в Британии у самих господ Чемберленов. Молодому доктору не терпелось пустить их в дело. Прежде как-то не доводилось – бабы словно сговорились, рожали легко и быстро.
- Отчего вы не перенесли ее в комнату? – доктор подивился, что бедняга Марта рожает внизу, в прихожей, на диванчике перед самой лестницей. Рядом с роженицей хлопотали две девки и русская акушерка – старуха с отпечатавшимся на лице многолетним алкоголизмом.
- Как воды отошли – побоялись наверх тащить, а теперь и поздно уже, - призналась хозяйка, тощая, как спица, фрау Глюк, наверняка мерзавка сама запретила тащить роженицу наверх – чтоб не пачкать комнат, - да и утро раннее, клиент всего один, и он не против, даже платит – чтобы смотреть.
Яков краем глаза глянул наверх – на галерее, облокотясь на перила, стоял, и в самом деле, какой-то господин, но времени не было любоваться на этого идиота, пришла самая пора для щипцов.
- Полотенце, воду! – приказал молодой доктор, и девицы метнулись на кухню, - Давно началось? Почему прежде меня не вызвали?
- Так шло все как надо, только, видите – головка застряла, - начала оправдываться фрау Глюк, акушерка же молчала с тупым выражением лица, видно, не понимала по-немецки.
- Что за говно в родовых путях? – Яков посветил между раздвинутых ног – там, в глубине, кроме черной застрявшей головки, насыпано было что-то желтое, - Что за кристаллы, ведьма? – грозно по-русски спросил он акушерку, и та проблеяла почтительно:
- То сахарочек, батюшка, ребеночка на свет выманивали…
- У-у, идолище! – Яков со злости даже замахнулся на дуру щипцами, потом спросил роженицу, - Марта, есть у тебя – венера какая, чтоб я знал?