так и вился кругом, как будто нарочно. А может, и нарочно, он терпеть не может свою невесту. И, знаете, доктор, Рене добился своего – Барбаренька рассмеялась, и все увидели ее настоящие черные зубки, и Ренешечка сделал такое лицо – словно наконец-то выиграл в свое любимое экарте. Они теперь не разговаривают, эти жених с невестой…
- Ренешечка – это тот самый Левенвольд? – уточнил Яков.
- Он самый, доктор, - подтвердил де Тремуй, - Вот, казалось бы, живи да радуйся – сосватали тебе от щедрот самую богатую в империи невесту. Нет, теперь он все время с такой миной – как будто его несут на заклание.
- Может, другую невесту хочет? – предположил Яков.
- Да никакую не хочет. Его метресса, Нати Лопухина, замужем, и наш петиметр, кажется, собрался хранить ей верность. Или не ей, кому-то другому, - де Тремуй подмигнул, - Вы слышали историю этой знаменитой помолвки?
- Увы, нет, - отвечал Яков, подумав при этом «И фиг бы с нею».
- Не так давно обер-камергер фон Бюрен и обер-гофмаршал Рене Левенвольд составили партию в фараон, и Рене проигрался совершенно сокрушительно. И на другой день объявлял испанского посланника с таким трагическим лицом – вы же видели, какие у него выразительные глаза, посмотришь, и уже жалко. Ее величество, как только посланник отбыл, спросила – отчего такая мина? У женщин необъяснимая слабость к Рене, такая же необъяснимая, как к этим маленьким трясущимся собачкам, которым хочется с размаху дать пинка за их убожество, а дамы тискают их и носят за пазухой. Рене не стал скрывать, в чем его горе, признался в проигрыше, посетовал на злобу и жестокость фон Бюрена, на предстоящую долговую яму – и тут же получил свой проигрыш из казны. Не стоит удивляться, когда через неделю Рене опять продулся, и снова Бюрену, и держал свой гофмаршальский жезл на празднике – с самым кислым лицом. И опять – принял свой проигрыш обратно, из казны.
- И третий раз? – ведь непременно должен был быть и третий раз, как в русской сказке.
- На третий раз ее величеству сей балаган наскучил, и обер-камергер фон Бюрен послан был сватом к семейству Черкасских, вы же знаете, что подобному свату – невозможно отказать. Младший Левенвольд получил руку самой богатой на Руси невесты, и под ее приданое он теперь и играет. И при дворе играет, и в московских игорных притонах. А кислая мина – похоже, осталась с ним навсегда.
- Я собрался было его пожалеть, но мы, кажется, приехали, - с облегчением провозгласил доктор Ван Геделе.
- Погодите, - де Тремуй удержал его руку своими сухими жесткими пальцами, - Я не рассказал вам – последнюю сплетню. Нам нельзя расстаться – пока вы ее не услышите!
- Говорите же, - поторопил Яков, - Дядюшка заждался.
- Вы что-нибудь слышали – о черной иконе, исполняющей любые желания? – спросил де Тремуй, тихо-тихо, чтобы не подслушал их кучер, - О подземной часовне, и о тайном проводнике, которому нужно назвать секретное слово, и он приведет – к святилищу?
- И что за слово? – Яков припомнил своего польского веселого попутчика, его квадратный драгоценный сверток. Значит, устроился-таки в Москве, шельма.
- Слово то – «Трисмегист», - прошептал свистяще де Тремуй, - Ночью, в доме покойника Дрыкина…
- Нет, о таком я не слыхал, - прервал его Яков и полез из кареты, - Должно быть, брешут люди. Лак я вам пришлю – со слугой. Прощайте!
- Заходите в оранжерею – я все-таки сорву для вас персик! – вслед ему прокричал де Тремуй.
Яков ступил из кареты в грязь, обрызгался и подумал легкомысленно: «Не пойду. Ни в оранжерею, ни в дом покойника Дрыкина. Понятно, что старый артишок увязался со мною – чтобы передать привет от Ивашки. Да только на что он мне теперь, этот Трисмегист? Нет, не пойду…»
Глава 8 Нати Лопухина
For want of a nail the shoe was lost,
For want of a shoe the horse was lost…
Все и вышло, как в английской Степкиной считалке – споткнулась лошадь, перекосило карету, сорвалось колесо – в бездонную майскую канаву. Экипаж повалился, брызнули стекла – она едва успела спрятать лицо в ладони. Рухнуло все, покатилось, перепуталось – кони, форейторы, упряжь, и пассажиры внутри кареты…и – «baby was lost». Не «kingdom», всего лишь «baby»…Но, когда слуги несли ее в дом, из экипажа, никто не знал еще, что кровь на платье – не только от порезов. Не сразу поняли, что надобно бежать за акушеркой. Кровь была потом – везде в будуаре, в сказочной маленькой комнатке, изнутри обитой шелком, словно шкатулка. Или же – словно гробик для канарейки…
Он приехал поздно ночью – не оттого, что боялся мужа, просто нашлись дела поважнее. Муж, кажется, даже сам проводил их до ее комнат.
Их – потому что он привел с собой врача.
- Ты же не приглашала еще нашего Бидлоу, Нати?
Она покачала головой, глядя на человека за его спиной – мрачного, как смерть в капюшоне. Этого его доктора, кажется, даже так и звали – Deses, Смерть.
- И не нужно. Никому не стоит знать – по крайней мере, до охоты. Ты нужна мне на охоте здоровая и веселая, а не овеянная траурным флером. Зависть, но не жалость – вот твоя аура, как говорят алхимики. Справишься?
Нати кивнула.
- Этот мой доктор – он для мертвых, не для живых, он тюремный прозектор. Но начинал он – как абортмахер.
- Вы сохранили младенца, мадам? – Смерть в капюшоне выступил вперед, - И все то, что вышло с ним вместе – уж простите за неприятные подробности…
- Все за ширмой, - бросила она коротко, - в умывальном тазу, под пеленкой.
- Спасибо.
Лекарь ушел за ширму, вернулся за подсвечником – и с ним вместе побрел за ширму опять. Силуэт его проступил на шелке, как в театре теней – как он склоняется над тазом и перебирает что-то в нем, словно жемчуга.
- Рене! – позвала Нати, и голос ее сорвался на хрип.
Он присел на край ее постели, и взял ее руку, и заговорил – тихо, но отчетливо, проговаривая каждое слово. Он говорил – и одновременно сцеловывал сукровицу с раскрывшихся порезов, с тыльной стороны ее ладони:
- Произносить слова следует внятно и четко, и в то же время так тихо – чтобы собеседник невольно вслушивался в них, ловил их – словно капли дождя в пустыне.
- Мне больно! – Нати ударила его пальцами по губам, и на костяшках осталось – золото его помады.
- Воин долженбыть внимателен в подборе слов, и никогда не говорить: «Я боюсь», или «Как больно!» Таких слов нельзя произносить ни в дружеской беседе, ни дажево сне, - отвечал он с лукавой улыбкой, - А что, тебе очень больно?
Нати пожала плечами. Лекарь вышел из-за ширмы, вытирая руки:
- Вам очень повезло, мадам. Все вышло полностью – от меня не требуется более ничего, разве что дать вам перед сном лауданум. Но с этим справится и мой почтеннейший патрон, он может и осмотреть вашу светлость, если вам то понадобится…
- Ступай уже! – «почтеннейший патрон» нетерпеливым жестом отослал лекаря прочь, - Я уверен, ты сам найдешь дорогу.
- А как же…- Смерть поклонился – с издевательским раболепием – и мгновенно пропал за дверью.
- Тебе очень больно? – повторил Рене. Он сбросил туфли и забрался повыше в подушки.
- Нет же, - Нати протянула ему и вторую руку, - Здесь тоже, смотри, - и он поцеловал – и эти порезы, и она произнесла – внятно и тихо, как он только что учил, - Все равно ребенок был – не твой.
- Ты же знаешь, мне это безразлично.
- Все говорят, что ты женишься…
- Нет, Нати, я не женюсь, - он отнял от губ ее руку, и переплел ее пальцы со своими – сверкнул кровавый фамильный перстень, - Довольно мне продавать себя, или позволять себя покупать. В меня достаточно играли – пора уже и учиться играть самому. И толстая дура Барбар уж точно не будет в меня играть, и толстая дура Анхен…
Нати успела ладошкой зажать ему рот. Потому что шпионы – они сейчас везде, и за печкой, и за портьерой. Он прикусил ее ладонь изнутри – острыми, как у котенка, зубами. И смотрел на нее исподлобья – золотая, кружевная, неверная, невесомая, бездушная игрушка. И глаза его были – темный янтарь, девический акварельный этюд, трагические, заплаканные – но все будто бы понарошку…
- Подельщица, - сердито сказала Нати, с простецким кукуйским выговором, - Так у нас в Охотске говорили. Про то – что я для тебя. На эшафот за тобой готовая…
- Галатея, - он не возразил ей, скорее, дополнил, - Дура каменная, превращенная мастером – в прекрасное изваяние. Творение совершенное, создание, креатура, марионетка. Безмозглая статуя, в которую один влюбленный в нее дурак вложил свою душу.
- Но у тебя ведь нет души, Рене?
Глава 9 Случай на охоте
В мае месяце счастливо миновала коронация императрикс, подарив госпиталю, вопреки ожиданиям профессора Бидлоу, всего лишь двадцать новых пациентов с ножевыми и двадцать пять – с тяжелейшим алкогольным отравлением. Наверное, так знаменовалось начало эпохи стабильности и порядка. Весна, спорая и дружная, наконец-то нагрянула – с теплым солнышком и набухшими зелеными почками (а в госпиталь – еще пятеро пациентов – с сезонным обострением душевной болезни).
Пошли весенние охоты, императорский двор засобирался в Измайлово – в охотничью летнюю резиденцию, дворец и одновременно обширнейший ягд-гартен, отстроенный во всей красе еще юным царем Петрушей. Предсказание сбылось – великолепный ландрат Левенвольд не уехал в свою Лифляндию, остался при дворе. Ему пожалован был чин генерал-полковника и дано высочайшее поручение – организовать в Измайлове одноименный гвардейский полк, для охраны императорской особы.
Яков тактично напоминал дядюшке об обещанной рекомендации, без которой к ландрату не стоило и соваться – не разглядит его с небес, такую муху. Профессор жалел отпускать от себя – талантливого анатома, алхимика и акушера, но помнил о данном слове и говорил осторожно:
- Идти надо, когда зовут, а когда не зовут – навязывать себя не следует. Вот пригласят нас с тобою в Измайлово, когда прострелят ляжку очередному егерю – и я про тебя не забуду. Кстати, знаешь ли, что многоумный барон Корф отбывает в Курляндию? Я могу составить протекцию для тебя, поедете вместе – барон дипломат, совсем как покойный твой патрон…