- Здравствуйте, господа, - поздоровался доктор. За столом перед ним сидели двое дознавателей – и рядом на стульчике грустный арестант.
- Вот и мой алхимик! – возрадовался один из следователей, и Яков ощутил проклятую радость узнавания – повторно. Такой отличный римский нос невозможно забыть – перед доктором за дознавательским столом возвышался, гордо откинувшись и забросив ногу на ногу, в позе, словно говорящей о довлеющем превосходстве – зловещий и загадочный обер-камергер фон Бюрен, свежеиспеченный Вартенберг. Для игры в дознавателя господин сей избрал скромный наряд, не лиловый и вовсе без кружев, но все равно, и в непритязательном сером кафтанчике он смотрелся чужеродно, переодетым Гарун-аль-Рашидом – может, дело было в выражении лица? Вот рядышком с ним притулился, сложивши ручки, господин – плоть от плоти, кровь от крови «Бедности», и всей тюремной системы и науки. Узкое лицо его имело выражение ласковое и одновременно вопрошающее, и в лучистых глазах сияла доброта – как у всех злодеев. Яков признал и его, и опять не стал радоваться и орать – на пару с фон Бюреном за столом помещался прискорбно знаменитый великий инквизитор, Андрей Иванович Ушаков.
- Вам нужны дополнительные приборы, господин алхимик, или довольно будет стакана? – нежно вопросил инквизитор, и Яков ответил, умиляясь его обходительности:
- И стакана довольно, ваше благородие.
Тут арестованный перекрутился на стуле и уставился на доктора с неподдельным ужасом. Вот этого Яков видел впервые, и не узнал бы даже по портретам, если б и повезло ему те портреты повстречать – так бедняга пообтрехался в казематах. Сошел на нет – в острожную пыль. Но все же – оказался настолько тверд и стоек перед своими мучителями, что им понадобился Яков, с его «эликсиром правды».
Инквизитор покопался в бумагах, разбросанных по столу, извлек из-под кипы глиняную кружку, заглянул в нее и выплеснул воду себе за плечо. За спиною его в темноте раздался кашель – вода попала на прежде невидимого в сумраке солдата, и тот уныло утерся рукавом.
- Или нужна была вода? – спохватился инквизитор. Бюрен качнулся на стуле и нетерпеливо пробарабанил пальцами по столу – неопознанный военный марш.
- Нет, воды не надо, - Яков извлек бутыль и отмерил порцию, - Вот, прошу. Я могу быть свободен, ваша милость?
- Погоди, может, он плеваться начнет, - предположил Андрей Иванович, и кошачьей лапкой пододвинул кружку к пытаемому, - Пей же, голубчик.
- Будет плеваться – воронку прикажем, - пообещал фон Бюрен, глядя в сторону и чуть вверх. Это была его знаменитая привычка – ни на кого не глядеть при разговоре, и Яков гадал – о каком из душевных недугов она свидетельствует? Арестант взял кружку в ладони и залпом выхлебал зелье – предварительно на неплохом французском сообщив палачам, где бы он желал их видеть. Яков еле сдержал улыбку – от очередной радости узнавания.
- Что, несладко? – посочувствовал жертве инквизитор, завидев кислое лицо.
- Что вы, благородие ваше, сладко. Репка! – отозвался бедняга.
Бюрен явно не понял последнего слова и недоуменно уставился на арестованного. Арестованный полуприкрыл глаза и вслушивался в собственные ощущения – от выпитого зелья.
- Ступай, голубчик, за дверь, - с бесконечной лаской Андрей Иванович кивнул Якову на выход, - Подожди, пока мы закончим. Скоро ли подействует?
- Получаса не пройдет – и заговорит, - посулил Яков, и образованный Бюрен тут же догадался:
- Клизму надо было ставить. Так быстрее действует. Ладно, успеем еще. Иди за дверь, алхимик.
Яси со своей бутылкой шмыгнул за дверь – не без чувства облегчения. В коридоре спутник его курил обгрызенную короткую трубку и бросал на караульных злые взгляды. Те тоже смотрели волком – явно бедняга не пользовался в тюрьме популярностью.
- Вот ведь вертухаи, еще и скалятся, - посетовал мрачный господин, ероша пятернею встрепанные кудри.
- Ты сам сидел? – догадался Яков.
- Было дело, - господин на мгновение утратил мрачность, но тут же вернулся к прежней ипостаси.
- А где тут Смерть помещается? – спросил Ван Геделе, пользуясь минутным потеплением.
- Да за каждой дверью. Или ты про прозектора? – мрачный провожатый мгновенно улыбнулся – улыбка пробежала по его лицу, как зайчик солнечный, и скрылась, - Он в морге помещается, трупов режет. Ба, да вот же он – на ловца и зверь…
По коридору спешил пастор в развевающейся рясе, как всегда, лохматый и мордатый. Завидел парочку у двери, расцвел, как роза:
- О, Сашхен, Яси!
- Я не Сашхен, я Волли, - оскорблено поправил мрачный тип, и выколотил трубочку свою прямо на пол.
- Всегда я вас, близняшек, путаю, - не смущаясь, продолжил Десэ, - Я ведь вас ищу, доктор Яси. У меня курьез – черт разберет, что там. Нужно мнение эксперта. Если что – все легально, с Настоящим я договорился, взял для тебя разрешение.
- С кем? – не понял Яков.
- С Настоящим. Это здешняя острота, применяется только в тюрьмах и дальше не ходит. «Антр ну» у тюремщиков. Есть Андрей Иванович Ушаков – он же Настоящий, а есть еще один, Андрей Иванович Остерман, и он-то, сами понимаете…Не – настоящий.
- Почему это? – обиделся за Остермана Яков.
- Потому что наречен при рождении Анри Жиан, - объяснил Десэ, - Ну – и… Один – камень, другой – лед, один – добрый, другой…
- Очень добрый, - продолжил за него мрачный Волли, - Так что ты хочешь от алхимика?
- Как закончите – приведи его ко мне, в камеру восемь, и там оставь. Я сам верну его домой, договорились? – Десэ покровительственно потрепал еще более потемневшего лицом Волли по плечу и поплыл по коридору, разлетаясь рясой, мимо безмолвных конвоиров – в свою камеру восемь.
- Фуфел, - по-русски непонятно обругал пастора Волли.
Конвоир перед дверью тем временем вытянулся в струнку, дверь со скрипом раскрылась. На пороге явился фон Бюрен, сияющий, как солнце и луна на заднике придворного театра.
- Мы счастливы? – спросил фамильярно Волли, и Яков изумился – неужели эти двое на столь короткой ноге?
- Счастливы, - блаженно подтвердил Бюрен, обмахиваясь просыхающим листом, - То-то радости будет моему Липману. Все счета, все авуары – все здесь…Проводишь меня до дома?
- Разве что закину алхимика в камеру восемь, - припомнил ответственный Волли.
- Он уже успел провиниться у тебя?
- Его прозектор у меня выпросил.
- А-а… - Бюрен остановил на Якове невидящий, сомнамбулический взор, - Спасибо, приятель. Выручил.
Теплая рука милостиво потрепала Якова по щеке – и довольно…Фон Бюрен неспешно двинулся по коридору, играя свернутым листом – он двигался, как балерон в кордебалете, грациозно и плавно, что потрясающе и великолепно было для его столь внушительной фигуры. Яков провожал взглядом, как Бюрен удаляется по темному коридору, почти танцуя, и в темя доктора клевала догадка – отчего Левенвольд расплатился с ним и за Бюрена тоже. Сам Бюрен и не собирался платить алхимику – видать, считал, что с того довольно и чести побыть возле звезды, столь горячей и яркой.
- Вот, смотри. Мы с профосом даже поспорили, что это – колдовство или следы любовной игры…
В камере восемь, темной клетушке с окошком-бойницей под самым потолком, на низких нарах лежала баба. Тощая, старая, в холщовой рубашке с полосами крови – после кнута, не иначе. Десэ бесцеремонно повернул безжизненное, словно парализованное тело, задрал на бабе рубашку и показал без стеснения – то, что его взволновало. Спина и в самом деле нещадно исполосована была кнутом, но в середине, меж лопаток, еще и вырезан был квадрат кожи площадью примерно в два вершка. Рана уже затянулась, пошла рубцами, но видно было – что кожу снимали недавно.
- Вот что это? – спросил Десэ, возвращая рубашку на место. Баба лежала в его руках, будто кукла, и не издавала ни звука. Яков с тревогой заглянул ей в лицо – нет, он не знал ее, слава богу…Чужая незнакомая баба, не такая и старая, просто иссушенная и изъеденная тюрьмою. Углы рта трагически опущены, под глазами черно, и в самих глазах – пусто-пусто…
- У нее и спроси, - предложил он пастору, но тот лишь фыркнул:
- Она немая. Язык есть, но все равно немая, не говорит, как ее ребята ни полосовали…Проходит по делу княжны Юсуповой, той, что ведьма. Помнишь, может – голая под плащом на коне скакала. Так эта баба – нянька ее. Тоже ведьма – послезавтра ее закапывать, а мы так и не поняли, что у нее со спиной. Ты ученый, может, ты знаешь?
- Что значит – закапывать? – не понял Яков.
- Заживо закапывать, - пояснил деловито Десэ, - Такая русская казнь. Нет, не пугайся – сперва задушат, конечно, княжна заплатила, чтоб не заживо. Но тайны ее это нам не раскроет.
- Тебе так важно это знать? – спросил Яков у пастора, глядя ему в глаза. У Десэ были мертвые глаза, и когда он смеялся или злился – они оставались мертвыми, как вода в болоте. Лицо его жило своею жизнью, хмурилось, гримасничало, подергивалось судорогой – а глаза не меняли выражения, словно две стекляшки.
- Мне важно это знать, - подтвердил Десэ, - Я учил когда-то этот урок, но так до конца и не выучил, пришлось уйти, не закончив курса.
Баба лежала на нарах, как мертвая, и спутанная коса ее свисала к земле, как плеть. Яков присел на корточки, в поле зрения ее раскрытых глаз, заглянул в них – зрачки дернулись.
- Я знаю, - произнес он беззвучно, одними губами, - про твой гри-гри. Ведь это гри-гри? Я угадал?
Женщина прикрыла веки – да.
- О чем ты ее спросил? – Десэ любопытно вглядывался, но он-то не читал по губам, не умел.
- Я разгадал твою тайну, - уже голосом сказал ему Яков, - Когда ее казнят?
- Я же сказал – послезавтра. Восемь пополуночи, все казни идут у нас в это время.
- Ты очень хочешь узнать свой секрет? Тогда позволь мне увидеть ее перед казнью – как исповеднику или еще как.
- Зачем же?
- Этот кусок кожи, из ее спины – она вырезала его нарочно, или кто-то для нее, чтобы сделать ладанку, в которую спрятана ее душа. Сейчас души в ней нет, душа в этой ладанке, которая зовется гри-гри. Если надеть на нее гри-гри перед смертью – она не умрет, станет нежитью.